Путешественница. Книга 2. В плену стихий

Каюту заполнил едкий запах, белый дымок поднялся над блюдом и завис в виде парящего облачка.

— Направить дым от фан-яо посланцем в мир призраков, говорить о рука, — пояснил мистер Уиллоби.

Набрав полную грудь воздуха и надув щеки, он с силой дунул на облачко, рассеяв его. А затем без промедления повернулся и смачно плюнул Иннесу на культю.

— Ты что, спятил, содомит нечестивый? Да как ты смеешь в меня плеваться?

— Плевать на призрак, — пояснил мистер Уиллоби, отступив шага на три к двери. — Призраки боятся плевок. Уходить и скоро-скоро не возвращаться.

Я взяла Иннеса за здоровую руку.

— Ну что, сейчас болит?

Он задумался, и гнев на его лице стал ослабевать.

— А ведь, пожалуй, нет, — признал он, после чего хмуро воззрился на мистера Уиллоби. — Но это не значит, что я позволю тебе плеваться, что бы тебе ни взбрело в голову, червяк надутый!

— О нет, — довольно холодно изрек мистер Уиллоби. — Моя не плевать. Сейчас плевать твоя. Пугать твоя собственный призрак.

Иннес почесал затылок, не зная, сердиться ему или смеяться.

— Будь я проклят, — пробормотал он, качая головой, поднял свою рубаху и натянул ее.

— Я дурак! — задумчиво сказал Джейми, созерцая стоявших у противоположного борта, всецело поглощенных друг другом Фергюса и Марсали.

— Что подтолкнуло тебя к этому выводу? — осведомилась я, хотя у меня имелись соображения на сей счет.

Сам факт, что обе семейные пары, находившиеся на борту, при их столь очевидной тяге друг к другу не могли удовлетворить свою страсть, забавлял остальных членов команды, для которых воздержание являлось вынужденным.

— Двадцать лет я мечтал о том, чтобы снова разделить с тобой постель, — начал объяснять Джейми, — а в результате через месяц после твоего возвращения не могу даже поцеловать тебя, не спрятавшись где-нибудь за переборкой. Да и то вынужден озираться по сторонам, не подглядывает ли за мной этот пройдоха Фергюс! Каково? О чем я, спрашивается, думал?

Этот риторический вопрос он задал, глядя на Фергюса и Марсали, которые прижимались друг к другу, ничуть не стесняясь.

— Марсали всего пятнадцать, — мягко напомнила я. — Ты думал, что поступаешь по отношению к ней как отец. Или как приемный отец.

— Ага, так оно и было, — буркнул он с недовольной усмешкой. — Только вот чудная награда досталась мне за отеческую заботу — невозможность прикоснуться к собственной жене.

— О, прикасаться ко мне ты вполне можешь, — возразила я, взяв его за руку и поглаживая ладонь подушечкой своего большого пальца. — Ты просто не можешь дать волю своей разнузданной похоти.