Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Солдаты переглянулись.

– Всё, славнейший муж? – спросил один из них.

– Всё, что можно унести, – объяснил Долабелла, осматривая драгоценные статуи, барельефы, бронзовые курильницы и десятки всевозможных украшений, которые приносили сюда сотни фессалоникийских паломников. – Оставьте только эти проклятые ионические колонны. Все остальное везем в Рим.

Это были не Дельфы и не Олимпия, которые в недавнем прошлом разграбил его покровитель Сулла, однако все богатства храма Афродиты в Фессалонике отныне принадлежали только ему.

Он был самым старым из знатных людей города.

Все советовались с ним в тяжелые времена.

Орест почти не выходил из дома. Он неустанно повторял, что за свои восемьдесят с лишним лет повидал все: войны с их победами и поражениями, сильную, свободную Македонию и Македонию под римским игом. Он жил мечтами о восстании против римской власти, но понимал, что время еще не пришло. Уйти в мир теней теперь, когда у него болели все кости, все чаще казалось ему желанной долей. Общественное благо больше не интересовало его. Как и утешение, даваемое женской лаской. Только вино время от времени вызывало у него сладкое головокружение, и он прибегал к нему все чаще и чаще.

Но если кто-нибудь являлся к нему домой и почтительно спрашивал его мнения, он выслушивал вопрошающего и давал совет.

Аэроп, Пердикка и Архелай поведали Оресту о случившемся.

Это была длинная и горькая история злодеяний, совершенных наместником; мучительной череде ужасов не было конца.

– Сейчас он грабит храм Афродиты, – подытожил Архелай после того, как Аэроп подробно рассказал обо всем.

Пердикка, все еще не пришедший в себя после жестоких побоев, едва шевелил языком, будто потратил все свои силы на спасение Мирталы в последний миг.

– Храм Афродиты, – задумчиво повторил Орест.

Не так давно он сам был одним из тамошних жрецов. Это деяние казалось ему худшим из всех. Надругательство над Мирталой, очередное изнасилование в череде многих других, было, конечно, позором, особенно для отца и жениха… Но разграбление храма Афродиты, как и невиданные налоги на хлеб и починку дороги, установленные исключительно для личного обогащения наместника, были намного более тяжкими преступлениями и для старца, и для всех македонян, кроме, пожалуй, Аэропа и Пердикки.

Для жениха и отца девушки изнасилование Мирталы выбивалось из ряда привычных бедствий. Особенно тяжелым ударом оно стало для влюбленного юноши.

– Можно воспользоваться случаем и поднять восстание по всей Македонии, – предложил Архелай, который по молодости и простодушию считал римское иго чем-то временным.

Орест печально покачал головой.

– Подобные мятежи остались в прошлом, мальчик, – сказал он. – Двадцать лет назад, может быть, стоило так поступить, но не сейчас.