Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Он рассмеялся, а вместе с ним – многие из присутствующих и почти все судьи.

– На мне была туника! – крикнула Миртала, чтобы перекричать смех.

Гортензий снова повернулся к ней.

– Надо же: она видит, слышит и даже говорит, – издевательски заметил он, вызвав еще один взрыв смеха. Но внезапно его лицо стало суровым. – Всего лишь туника? В таком наряде молодая македонянка по обычаю встречает мужчин?

– Нет, обычно я надеваю сверху мантию наподобие паллы, которую, как я вижу, носят римские женщины, когда выходят из дома.

– Но ты была одета в простую тунику и открыла дверь, – настаивал Гортензий.

– Он был наместником Македонии, – объяснила Миртала и, ко всеобщему удивлению, вызывающе добавила: – Я должна была не впускать в свой дом наместника, назначенного Римом для управления Фессалоникой? Так я должна была поступить?

Гортензий неподвижно стоял перед девушкой.

В зале воцарилась тишина.

Цезарь кивнул, восхищенный ее смелостью.

– Вопросы, девушка, задаю я, – наконец сказал Гортензий. – Свидетель, в данном случае свидетельница, должен ограничиться ответом, но, поскольку ты спрашиваешь, я отвечу: женщина, считающая себя порядочной, не открыла бы дверь; она приказала бы открыть рабыням, а сама отправилась бы в свои личные покои, чтобы приодеться, и не предстала бы перед наместником в столь легкомысленном и вызывающем виде.

Вот как следовало вести себя, девушка. Но ты решила предстать перед наместником не в целомудренном виде, а как продажная женщина, и отдалась ему как последняя шлюха, поскольку стремилась опорочить его перед всеми.

– Если я отдалась наместнику как шлюха, то он забыл мне заплатить, – возразила Миртала, вновь проявив дерзость, обескуражившую как защитника, так и присутствующих в зале.

Цезарь неподвижно смотрел перед собой. Храбрость девушки вызвала у него уважение, но мысли были заняты другим.

– Они все знают, – тихо сказал он Лабиену.

– О том, что она встретила его в легкомысленной одежде, – шепотом объяснил Цезарь. – Я говорил это только одному человеку.

Лабиен сглотнул слюну и не ответил.

Гортензий продолжил допрос. Он вел себя напористо, яростно: ему хотелось стереть следы дерзости с лица этой молодой женщины, которая осмелилась перечить ему в суде, в его вотчине.

– А был ли в доме кто-нибудь еще, когда ты впустила наместника?

– Нет, но я не могла его не впустить…

Гортензий не позволил ей закончить, оглушив ее потоком обвинений:

– Ты открыла ему полуголая, приняла его одна, когда мужчин в доме не было – ни отца, ни брата, ни других родственников мужского пола. Тебе это было выгодно, и ты нарочно все подстроила. – Затем повернулся к публике, не останавливая пылких обличений: – Она обманула наместника, охмурила, желая осрамить, как я и предполагал.