Себя преодолеть

Этот джин Хемингуэй особенно любил, предпочитая всему остальному.

Эрерра проследил за моим взглядом и взял бутылку с надписью по-английски «Тройная водка».

— Местный самогон. Дрянь невероятная. Хемингуэй жаловался: «От паршивого суррогата умрешь!»

Я подхожу к встроенному в угол комнаты большому динамику.

— Папа любил музыку. Видите, сколько записей!

В глазах рябит от пестрых корешков картонных футляров. От пола до потолка стена занята ими.

— Папа предпочитал классическую музыку и старый американский джаз. Он питал поистине безграничную страсть к Баху. И чрезвычайно любил его в исполнении Андрэ Сеговии, знаменитого испанского гитариста. — Эрерра разводит руками. — Это только самые большие музыкальные увлечения Папы. Но он любил и других композиторов. Вот Шостакович. — Эрерра достает с полки записи с произведениями советского композитора. — Папа ценил его по-настоящему... Испанскую музыку любил. И джазы... Хемингуэй слушал их помногу и знал наизусть.

Большое окно открыто. За окном лениво колышутся ветви могучего зеленого дерева. Лучи солнца пронизывают его пышную крону и пестрыми зайчиками остаются в комнате. Остаются на полу, стенах, на наших лицах.

Вспоминаю «Фиесту»... Смотрю на солнечные блики, на прозрачную листву, на людей и вдруг вижу Эрнеста Хемингуэя, выводящего эпиграф на законченной книге...

Люди часто шепчут вслух, когда пишут и знают что они одни. И Папа Хемингуэй тоже шепчет, обрадованный своей находкой. И спешит записать из «Экклезиаста»: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце и заходит солнце и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».

— Хемингуэй всегда писал стоя, — слышу я голос Эрерры из другой комнаты, — Вот здесь. И всегда босиком, если жарко.

Эрерра снимает с печатной машинки накидку. Читаю: «Руайял портативный». Старенькая, облезлая машинка. Мы в кабинете и одновременно в спальне писателя. Кровать стоит возле окна.

— Папа спал неплохо, но иногда принимал снотворное. Нет, он все-таки мало спал.

В глубине комнаты — письменный стол.

— Папа никогда не писал за письменным столом. Стол служил свалкой, — смеется Эрерра. Вместе с ним смеется смуглый Рене Вильярэаль — слуга Хемингуэя. — Папа бросал на стол подобранные ракушки, камни, значки...

Да, чего тут только нет! Трофеи Папы времен второй мировой войны: немецкие знаки отличия, кресты, пуговицы. Стоят охотничьи патроны. Под стеклом фотография жены Мэри. Книги.

Над столом нависло чучело громадного африканского буйвола. Люди в сравнении с чучелом — карлики.