Седьмое небо в рассрочку

 – Я помню по знаку на двери! А на каком этаже – не помню! Все понял?

– Невоспитанная она у тебя, – пожурил Аню Марин. – Дерзит, хамит старшим… Ну, отдохнули? Вперед, вперед, не расслабляться! (Бедняжки потащились вверх с большим нежеланием.) Да-а, девочки… Вы бы хоть зарядку по утрам делали, бегали б, у вас же энергетический уровень на нуле.

– Отвали со своим бегом, – нагрубила Зойка. – И уровнем.

– Ничего, Зойка, я освобожусь и займусь твоим воспитанием вплотную, – пообещал он. – Ты у меня станешь примерной девочкой…

– Обязательно повесишься, гарантирую. А сейчас дуй на этаж, ищи хату Умбры.

Девочка ушла, тяжело бухая ботинками и что-то цедя сквозь зубы, а Аня и он получили передышку, оперлись локтями о перила, глянули вниз.

– Мне нехорошо, когда смотрю с высоты вниз, – сказала Аня. – Жуткий конус… внизу ничего не видно. Нет, правда, как дорога в преисподнюю.

– У тебя под влиянием Зойки развились неправильные ассоциации, – констатировал Марин. – Жуть, преисподняя, нехорошо ей… Эдак и ты в секту вступишь.

– Сектанты! – категорично заявил он, вызывающе поставив руку на пояс. – И хватит об этом.

Живи да радуйся, а не в жуть всматривайся.

Появилась Зойка. Злющая, что-то жующая, стала в угол, сползла вниз на корточки и молчала. Нет, она просто-напросто испытывала терпение Марина, причем каждые пять минут. Он приблизился к девочке и рявкнул:

– Нашла! – тявкнула она в ответ. – Дома его нет!

– Идем, покажешь хату.

Зойка громко застонала, еще и фыркнула как кошка и, ни слова не говоря, двинула на этаж, Марин с Аней – за ней.

Попали в длинный коридор с поворотами, закоулками, тупиками. С велосипедами, висящими на стенах, с грудами мешков в нишах, с корытом буквально на дороге и коляской в уголке, в общем, коридор – натуральная декорация для фильма ужасов.

С трудом верилось, что люди двадцать первого века еще живут в многоэтажных лачугах. Наконец Зойка подошла к двери и ударила ладонью в черной перчатке по рисунку змеи, свернутой в кольцо:

– Тут. Я стучалась, там никого.

Марин любопытный, собственно, как любой человек, столкнувшийся с необычными вещами, теперь его привлекали всяческие знаки и символы. Он подался к двери, почесывая шею под подбородком, вероятно, так выражал озадаченность, и спросил Зойку:

– Почему эта гадюка кушает собственный хвостик?

– Пф! – закатила глаза к потолку Зоя, но ответила, вложив в интонацию тонну презрения: – Это не гадюка, а змея.

Не кушает, а кусает. Это символ смерти и возрождения, символ закона кармы, колеса сансары…

– О-ой, сколько ты знаешь, – покосился на нее Марин якобы с опаской. – А по математике у тебя что?

– Двойки, – ответила за нее Анна со вздохом.

Что по поводу двоек думает Марин, не удалось ему высказать, а им узнать.