Седьмое небо в рассрочку

Шатунов восстановил картину, мучившую его когда-то круглосуточно: тесный кабинет, бутылка коньяка, упавшая на бок рюмка, Тата с голым торсом, Генка, оба вздрагивают… Из-за этой похабщины он чуть не помер? На сколько же лет сократил себе жизнь? Вот идиот был!

– Между ними ничего нет, я знаю точно, – вступился за Тату Дубенич, на что Шатунов подмигнул ему, дескать, верю, но ты лучше не парься.

Ему все равно, с кем Тата, чувств к ней не сохранилось, даже у его равнодушия имелась отстраненность, будто он смотрел фильм про чуждых ему людей. Не осталось и пустоты, о которой долдонят по телику психологи, тем более злости не осталось.

Тата совершенно чужая ему женщина.

От гаража Шатунов шел медленно, дома-то его не ждали, шел и наслаждался теплой летней ночью, тишиной. Хороший район он выбрал…

Шатунов замер на месте и крепко зажмурился, не хотелось ему убедиться, что голос – всего лишь слуховая галлюцинация. Но стук каблучков сзади приближался реально, наконец, оборвался, и она процедила недовольно, гневно:

– Сколько тебя можно ждать, черт возьми!

В следующий миг Ева вскрикнула, так как Шатунов обхватил ее руками и оторвал от земли.

Она угадала его самое заветное желание – увидеть ее, обнять, целовать, – потому здесь. Неважно, в каком сейчас Ева настроении. Впрочем, она в отличном настроении, простила Шатунова (за то, что прождала много времени, но при этом не предупредила), целовала его губы и прижималась щекой к щеке. Наверное, улыбка Лехи была дурацкой, то есть счастливой, счастье-то выглядит глуповато. Ева, слегка отстранившись, удивленно спросила:

– Чему ты улыбаешься?

– Очень рад… я очень… очень…

Ему следовало поблагодарить Белика и Тату за рога, которые он с кровью отпилил, иначе никогда не обратил бы внимания на хорошенькую хохотушку за угловым столиком в стекляшке, не потянулся б к ней, как к светочу.

И не держал бы ее в руках, не целовал бы в упоении чувственные губы, не узнал бы, что секс бывает еще и любовью, – о, как эти значения отличаются друг от друга…

– Вы не ответили, – напомнил о себе Лев Маркович. – Вас что-то связывало с Ксенией?

– Конечно, – глядя прямо в глаза за дымчатыми очками и различая зрачки, которые нервно сужались и расширялись, признался Шатунов. – Когда-то она спасла мне жизнь, я ей обязан… многим обязан.

Всем.

Но когда и каким образом спасла? Марину так и не рассказал, молодой человек лишь догадывался, что в прошлом шефа есть особая история. А Лев Маркович не сводил глаз с Шатуна, Марину пришлось закусить губу, чтоб не прыснуть, потому что он прочел, о чем подумал вдовец. Об измене! Разве не смешно в их-то возрасте поддаваться ревности? Но, пардон, раз любви покорны все возрасты, то и ревности подвержены все, она же, коварная злодейка, постоянно рядом с трепетными чувствами.