Семья Звонаревых. Том 1

Блохину пришла дерзкая мысль: подкараулить Гордеева в лесу и со всей силы стукнуть его по башке дубиной, сразу рассчитавшись с палачом за убитых на Пресне рабочих, за изнасилованных деревенских девушек, за всех сосланных в Сибирь по доносам Гордеева мужиков. Как убивают бешеных псов, так надо убить и Гордеева, который во сто крат хуже всякого бешеного пса… Разве сейчас не ждут со страхом Гордеева в любой хате, куда ему вздумается зайти?! Во всей округе вздохнут свободнее, когда узнают о его смерти…

Он представил себе искаженное ужасом лицо жены и звериный оскал жадного рта крадущегося к ней Гордеева.

Не сегодня – так завтра, не завтра – так через неделю этот зверь подкараулит где-либо Шуру, и, если она будет сопротивляться, Гордеев не пощадит её, не подумает о её детях. Так не проще ли сейчас уничтожить этого зверя, чем ждать его дальнейших преступлений.

Деревня лежала не дальше чем в версте от Блохина. Ветер то и дело доносил оттуда лай собак, пьяные крики и песни загулявшей компании Гордеева. Постепенно шум докатился до ближайшей окраины деревни. Блохин догадался, что Гордеев со своими дружками зашёл к жившему на окраине мельнику, где его всегда хорошо угощали из страха перед ним.

– Только бы Гордеев не остался тут ночевать, – забеспокоился Блохин и стал чутко прислушиваться к ночным звукам, доносящимся из деревни. Рука его крепко сжимала тяжёлую дубину…

Медленно тянулось время. Тьма, казалось, становилась всё непроницаемее, особенно после короткого появления луны. Блохин решил перебраться поближе к лесу, к дороге, которая шла в соседнее село. Если Гордеев не останется на ночь у мельника, то обязательно пойдёт по этой дороге.

Блохин устроился в придорожной канаве. Весь превратившись в слух, он наблюдал за хатой мельника.

Откуда-то издалека долетел глухой звон колокола, отбив два часа ночи. Через несколько минут погас огонёк в хате мельника. Ночные гости выходили на улицу и разбредались в разные стороны. Угомонившиеся было собаки снова подняли разноголосый лай. В сторону леса никто не шёл, и Блохин уже думал отказаться от своего решения, вернуться домой. Колеблясь, как поступить, он пролежал в канаве ещё с полчаса, выкурил кряду две толстые самокрутки.

Ещё минута-две, и он ушёл бы, но как раз в это время невдалеке раздалось два голоса – хриплый, басовитый Гордеева и заикающийся, угодливый – мельника.

– Иди, Хома, я сам пойду, – проговорил заплетающимся языком Гордеев. – А тебе даю наказ: запомни, шельма! Чтоб женку этого артурца любой ценой к себе заманил в ту субботу… Как начнёт темнеть – приду.

«Да это ж он про мою Шуру! – понял Блохин. – Ах ты стерва, не видать тебе её как своих ушей». Лютая ненависть, поднимаясь, клокотала в нём, туманила рассудок.