Сокровище

И пока мы идем к Точке, мне трудно не испытывать странную ностальгию и желание остаться здесь, понять которое до конца я не могу.

Да, мне очень нравится та жизнь, которую мы с Хадсоном строим в Сан-Диего, мне нравятся учеба в университете и мысль о том, чтобы создать в родном городе новый Двор Горгулий. А больше всего мне нравится быть с Хадсоном.

Но в прогулке по этим улицам, по этому городу есть что-то такое, от чего создается ощущение, что так и должно быть. Когда мы жили здесь, наша жизнь не была безоблачной – как она могла быть безоблачной, если нас преследовали драконы времени, пытавшиеся нас убить, а Суил строил свои чудовищные планы?

Но несмотря на все это, она была проще, чем та жизнь, которой мы живем теперь, – особенно после того, как мы смирились с тем, что нам придется остаться в Адари навсегда.

Никакой ответственности, помимо заботы о самих себе, друг друге и наших рабочих обязанностях.

Никаких судьбоносных решений, от которых зависим не только мы сами, но и наши люди.

Никакого страха допустить ошибку, которая может разрушить все, что мы построили, потратив столько усилий.

Так что да, когда мы проходим мимо школы, где преподавал Хадсон, и показываем нашим друзьям окна его класса или останавливаемся перед витриной бутика, где я наконец смогла найти работу, которая мне подошла, мне трудно не думать о нашей жизни здесь. Трудно не желать, чтобы та жизнь, которую мы теперь строим вместе, была такой же простой.

И да, это жесть, что никто здесь не помнит меня, но чем дольше мы идем по городу, тем яснее я осознаю, что в каком-то смысле это раскрепощает. Здесь я могу быть кем угодно, могу делать что угодно. В нашем мире я постоянно в делах, пытаюсь совместить учебу в университете, участие в заседаниях Круга и управление горгульями.

– Грейс успела поработать и здесь, – говорит Хадсон, когда мы проходим мимо кузницы, где я пробыла ученицей ровно два дня.

– Ты была кузнецом? – удивляется Хезер, и у нее округляются глаза. – В самом деле?

– Нет, я просто пыталась попасть в ученики к кузнецу, – объясняю я. – Но эта работа была не по моей части.

– В самом деле? Что в ней было не по твоей части? Стоять над двухтысячеградусным огнем и часами ковать раскаленный металл? – спрашивает Флинт, с ухмылкой сложив руки на груди.

– Да будет тебе известно, что дело было вовсе не в том, что мне не нравился огонь или раскаленный металл. Просто эта работа получалась у меня плохо. Это был полный отстой.

– Да уж, – соглашается Хадсон, затем смеется, когда я легонько тычу его локтем в живот. – Что? Это же и правда был отстой.

– Да, но, говоря об этом, ты мог бы так не злорадствовать.

– Ну извини.