Сокровище

Тут есть картина, на которой Хадсон в парке играет в пизби со множеством людей, на другой картине Хадсон улыбается на переднем плане, а на дальнем конце поля стоит группа людей. А вот Хадсон держит над головой гигантское бревно, стоя перед строящимся домом. Вот Хадсон скидывает огромные валуны, расчищая засыпанный оползнем вход в пещеру. Вот Хадсон машет рукой, стоя на крыше и держа на руках ребенка. Есть даже картина, на которой Хадсон сложил руки на груди и поднял одну бровь, пытаясь сдержать смех при виде группы подростков, заляпанных краской, на фоне такого же заляпанного здания.

И вишенка на торте: Хадсон поставил одну ногу на шею мертвого дракона времени, согнув колено и уперев руки в бока, а вокруг толпа радостно кричащих горожан. Для сходства с Суперменом ему не хватает только плаща…

Хезер тоже сразу видит, на что это похоже, ведь мы обе увлекались комиксами.

– Вы можете себе представить, что в детстве вашим соседом был Супермен? Настоящий, без дураков?

– Вообще-то любовь бывает разной, – замечает Мэйси, разглядывая картину размером два на четыре фута, висящую прямо передо мной. – На твоем месте я бы беспокоилась, что автор вот этого полотна может подумывать о том, чтобы сшить себе платье из твоей кожи.

– Эй, – говорю я и игриво тычу ее в предплечье. – Мне это не нравится.

Все одновременно поворачиваются ко мне, и у меня жарко вспыхивают щеки. Я всегда чувствовала себя немного неуютно, когда люди смотрели на мои картины, и сейчас мне особенно не по себе.

– Ты написала эту картину, – говорит Иден. В ее тоне звучит гордость, и я быстро киваю в ответ.

И мы все просто смотрим на этот портрет Хадсона.

Я ясно помню, когда написала его.

Это было в тот день, когда он впервые сказал, что любит меня. И когда я ответила, что тоже люблю его. И это читается в каждом движении кисти по холсту, в каждом мазке.

Я сглатываю комок из слез в горле.

Мне не хочется, чтобы кто-то видел, что я чувствую в эту минуту, но Хадсон это видит. Он всегда все замечает. И когда он обвивает руками мою талию и прижимает меня к своей груди, я обхватываю его руки своими и держусь за них так крепко, как только могу, и меня захлестывает море эмоций.

Мне становится трудно дышать не только от смущения, охватившего меня из-за того, что мои друзья разглядывают портрет, который я написала с Хадсона.

У меня сосет под ложечкой не только из-за того, что моя любовь к нему ясно видна в каждом мазке, изображающем морщинки в уголках его глаз и темно-синие крапинки на его васильковых радужках.

Дело в том, что эта картина представляет собой нечто большее, чем отдельные ее части. И она важна для меня еще и потому, что теперь живопись – это всего лишь занятие из прошлого, что-то, что я любила прежде.