Солнце и луна

 – Над болью можно подняться. Знаешь как? «Покинуть» свое тело и следить за ним со стороны, как если бы все происходило с кем-то другим.

Филиппа нашла взглядом безобразный шрам на месте большого пальца правой руки. «Он не издал ни звука…»

– Откуда у тебя на спине шрамы от бича? – вырвалось у нее.

– Не помню, это было слишком давно, – спокойно ответил Хью.

– Больше мы здесь ничего не найдем, возвращаемся.

Позже, когда они уже лежали в постели и Хью тесно прижимался к спине Филиппы, она заговорила снова:

– Я все время думаю о твоих шрамах. Это оттого, что ты мне не безразличен.

 – За неделю она впервые упомянула о своих чувствах, хотя они все сильнее овладевали ею. – Если ты не хочешь, чтобы я знала, так и скажи. Я перестану досаждать тебе вопросами. Но мне нужно знать, за что ты был наказан.

Ответом было молчание, такое долгое, словно Хью уже спал и попросту не слышал ее слов. Но когда Филиппа начала задремывать, он заговорил:

– За то, что оплакивал мать.

– То есть как? Я не понимаю…

Тяжелый вздох приподнял грудь Хью и пошевелил ей волосы.

– Моя мать умерла родами Джоанны. Я любил ее всем сердцем, потому что она была… была моей матерью.

В ней было все мое счастье. Когда она умерла, я плакал день и ночь. Мне было только семь.

– Ты был так мал! Конечно, ты должен был плакать по своей матери.

– Отец думал иначе. «Настоящий мужчина с детства презирает слезы, – сказал он мне. – Плачет только слабак. Никогда не станешь рыцарем, если заливаешься слезами, как девчонка». Еще он сказал, что не пролил по своей жене ни слезинки и гордится этим. Я ответил, что он валялся со шлюхой, когда мать умирала в муках, что за это я его ненавижу и презираю и не хочу вырасти таким, как он.

Я потребовал, чтобы отец отослал Рено, который учил меня владеть мечом, и пригрозил уйти в монастырь, если он этого не сделает.

Эта горькая исповедь совершенно ошеломила Филиппу. Она не нашла слов утешения.

– Ну, отец и… возмутился. – Хью коротко засмеялся. – Думаю, никто никогда не выказывал ему непослушания. Рено получил приказ применить одну занятную штуку. Это был не бич, а семихвостая плеть с железными наконечниками, чтобы не только оставлять рубцы, но и разрывать плоть.

Филиппа прикрыла глаза, надеясь, что сумеет дослушать до конца.

– Этот Рено был человек суровый. Он и раньше говаривал, что я слишком мягкосердечен, а теперь принялся за меня всерьез. Отец разрешил ему все, сказав, что любит меня и не позволит вырасти изнеженным и слезливым, что когда-нибудь я скажу ему спасибо. Для начала мне дали двенадцать ударов плетью.

Не выдержав, Филиппа прижала голову Хью к своему плечу. Тот не противился – он не хотел, чтобы она видела выражение его лица.

– Разумеется, я плакал от боли. За слезы я получил еще шесть ударов.