Совдетство. Школьные окна

Свет мерцал только в пристройке, где живет бывший директор Ипатов с семьей. Я хорошо помню, как он поздравлял нас, первоклашек, с тем, что мы сегодня, первого сентября 1962 года, вступаем в дивную страну знаний, из которой потом уйдем во взрослую жизнь, полную ярких открытий и счастливого труда на благо Родины. Павел Назарович уже тогда был тучным, тяжело дышал, поднявшись на этаж, иногда держался за сердце, болезненно улыбаясь синими губами, а говорил он, как-то странно кривя рот набок, вроде Муслима Магомаева, поющего арию.

– Туда! – Сталин махнул рукой в сторону школьного двора.

– Зачем? – пытался возразить Корень. – Прошвырнемся до Гаврикова. Может, еще кому-нибудь рыло начистим.

– Или потрясем кого-нибудь. На Бауманской сельпо до девяти работает, – прибавил Серый.

– Туда! – с непонятной злобой повторил наш главарь.

– Мне домой надо, – пискнул я, тоскуя о разбитой чашке.

– Куда тебе домой, додик? Продышись! Выветрится, тогда пойдешь, – засмеялся здоровяк и шершавыми ладонями больно потер мои уши, так делают милиционеры, чтобы взбодрить пьяного гражданина, выпавшего в осадок в общественном месте.

И мы пошли на школьный двор, чего делать нельзя было категорически!

Почти все школы в округе выстроены одинаково: кирпичные, четыре этажа, редко – пять. С фасада над входом в круглых рамах красуются каменные барельефы великих писателей. Конечно, лица корифеев от регулярной побелки оплыли, утратив отчетливость, но все равно: Пушкина, Некрасова, Маяковского и Горького ни с кем не спутаешь. Ананий Моисеевич, у которого на все есть свое мнение, сказал как-то, что он взамен Маяковского поместил бы Блока, а вместо Некрасова – Фета.

– Ананий! Ты еще своего Пастернака туда засунь! – взбесилась Истеричка и разразилась монологом о том, что классиков для воспитательного украшения учебных зданий выбирали серьезные товарищи, уж, наверное, не с бухты-барахты, но, обдумав, посоветовавшись, взвесив все за и против.

А если Карамельник и дальше будет пороть вредную отсебятину, то его самого куда-нибудь когда-нибудь поместят. На это математик флегматично ответил, мол, после штыковой атаки его трудно чем-то испугать. Боевые награды он, кстати, надевал только 9 Мая. Раньше праздник Победы был обычным рабочим днем, и Ананий Моисеевич приходил на урок, звеня медалями. Но когда я учился в третьем классе, День Победы стал выходным, и кто-то из ребят видел Карамельника при полном иконостасе возле Большого театра, где собирались фронтовики. Во время одной из наших задушевных бесед я спросил Ирину Анатольевну, кто был прав в том споре о писателях-классиках.

– Не знаю, Юра, и Блок – большой поэт, и Маяковский – огромный… Я бы еще Достоевского, Чехова, Лескова добавила. Выбор – это самоограничение.