Совдетство. Школьные окна

Он помещался в старом бесколесном автобусе с деревянной обшивкой, все окна, кроме одного, забиты фанерой, и если застекленная рама поднята, значит, работают, но чаще всего она была опущена, а изнутри приставлена картонка с надписью:

Кстати, флаконы из-под отечественных одеколонов и духов, вроде «Шипра» и «Красной Москвы», тоже можно сдавать, получая за них деньги, немного, но на мороженое и лимонад хватит. Если точка долго не работала, у забора скапливались пустые пузырьки из-под тройного одеколона, его некоторые мужики предпочитают водке – дешево и сердито. Дядя Витя Петрыкин говорит, что пить его муторно, зато даже поутру запах изо рта благородный.

А за вторсырьем притулился дощатый пивной ларек, выкрашенный в цвет детской неожиданности. Сюда с самого утра и до закрытия тянется очередь, тут шибает куревом и кислым мужским перегаром. Достоявшись и получив в руки кружки с пенным напитком, народ разбредается кто куда, в основном в соседний скверик, рассаживается на скамейках, а летом и просто лежит на травке. Там ведут неспешные беседы, так как пива берут с запасом, да еще можно, если ты уже отстоял, повторить, без очереди наполнив опустевшую тару.

По нужде бегать, кстати, недалеко: между утиль-сырьем и забором, огораживающим задний двор гастронома, имеется неширокое пространство, где без посторонних глаз можно облегчиться. Многие граждане берут пиво домой, наливая в трехлитровые банки или пластмассовые канистры, они недавно появились в продаже, однако народ жалуется, что жигулевское потом отдает синтетикой, воняет, как плащ «болонья». Раньше, когда отец водил меня из детского сада с Большой Почтовой, он частенько останавливался у ларька, выискивал в очереди знакомых и просил взять ему по-скорому маленькую, чтобы не завестись. Но чаще его самого окликали:

– Тимофеич, не проходи мимо!

– При исполнении, – он со значением кивал на меня, малолетнего.

– Чуть-чуть не считается. А сын, когда вырастет, поймет.

– Эх, где наша не пропадала!

Он просительно смотрел мне в глаза, строго прикладывая палец к губам, что означало: Лида не должна ничего знать! Зависело это от меня, так как учуять преступный аромат маман не могла: у отца всегда в боковом кармане лежал мускатный орешек, напрочь отбивающий любой хмельной запах.

Я кивал, преисполненный гордой ответственности, и мы сворачивали с прямого пути. Тут как раз от окошечка отходил знакомый дядька, он умудрялся нацепить на каждый палец по кружке и, не расплескав, подносил заждавшимся дружкам, они радостно принимали пенное счастье в раскрытые ладони, как голубей мира. Мне тут же выдавали соленые сушки, а я их обожаю. Потом мы шли в сквер, устраивались, если не занято, на скамейках, но чаше садились на чугунные канализационные трубы.