Все, что мы когда-то любили

Дом выделялся новыми пластиковыми окнами, хорошей крышей из металлочерепицы и бетонным забором с резной верхушкой. Да уж, сразу видно, где живет местная знать.

Ворота были распахнуты, и с участка начинались столы, которые выезжали на улицу, на проезжую часть. Кусок дороги у дома был зацементирован, у подъезда был уложен асфальт. Дополняли картину два мощных фонаря, явно унесенных из общественных мест.

«Ну ничего не стесняются, вот же гады, и никого не боятся! Да уж, местная власть! И как меня сюда занесло? Просто противно»."

"Журавлев оглянулся и увидел Тамару, оживленно беседующую с женщинами. Как они все были похожи, эти молодые и немолодые женщины: пестрые платки на головах, куча золота на пальцах и в ушах, блестящие платья, широкие юбки, светлые кофты. И золотые, горящие на солнце зубы.

Праздник. Ну что ж, это надо просто пережить. Пе-ре-жить. Местный колорит, Тама права: когда еще он побывает на подобном мероприятии?

Дымили два огромных мангала, которыми лихо управляли молодые мужчины в белых поварских куртках. Столы, покрытые белыми же скатертями, были уставлены угощениями.

У Журавлева потекли слюнки – еще бы! В огромных тазах горы жареных цыплят и шашлыки, только что снятые с мангалов. Огромные хачапури и лаваши, свежие овощи, сыры, баклажаны с орехами. Да уж, голодным с такой свадьбы не уйти, это правда.

Чередуясь с едой, стояли высокие глиняные бутыли с вином и прозрачные с чачей.

За главным столом сидели мужчины. Женщины, как понял Журавлев, усаживались за второстепенный, стоящий чуть поодаль, ближе к забору.

Люди вставали и говорили тосты, длинные, бесконечные, тогда музыку чуть приглушали.

Журавлева усадили на свободное место в конце стола и тут же принялись угощать, подкладывать в тарелку и наливать спиртное.

Он вспомнил Тамин наказ: «Не отказывайся, отказываться нельзя, просто подноси ко рту, а потом можешь тихонько, не дай бог, кто заметит, вылить под стол!» «Манипуляции, однако», – усмехнулся Журавлев, но последовал совету.

Вдруг музыка оборвалась, и все обернулись. Из дома вышли молодые. Жених, низкорослый и кривоногий, лысоватый, пузатый и красномордый, с мелкими, наглыми, свинячьими глазками, со сверкающими золотыми коронками и крупным перстнем на пухлой руке, в белой шелковой, распахнутой на брюхе рубахе, нагло ухмыляясь, держал за руку суженую.

И тут у Журавлева перехватило дыхание.

Как же она была хороша! Ему довелось видеть немало красивых женщин. Но здесь… Он растерялся. Обомлел. Застыл, как жена Лота. Ее красота обескураживала, парализовывала, смущала и тревожила. Среднего роста, с узкой, как у кувшина, талией, длинной, беззащитной шеей, высокой грудью, утянутой в белые кружева. Но лицо! Таких лиц он не видел.