Тоннель

Благодаря его давнишней аденоме простаты, по причине которой под средним сиденьем роскошного Майбаха специально установлен был биотуалет (тайна, разглашение которой могло стоить водителю головы), в этом просто не было нужды. И решение покинуть бронированную крепость сейчас, когда снаружи творилось черт знает что, а рядом не было даже телохранителя, показалось настолько на старика не похоже, что Валера впервые в жизни задумался о том, чтобы не подчиниться. На случай, если дед сошел-таки с ума или, скажем, со скуки наклюкался вискаря из хрустального графина и рвался теперь на подвиги, за которые, подвиги, с него, Валеры, впоследствии опять-таки непременно сняли бы голову.

Но графин стоял почти полный, а глаза у шефа были хотя и желтые, но трезвые и смотрели ясно.

Кот уже двадцать минут вопил не переставая, на одной противной режущей ноте, а временами еще опрокидывался набок и принимался яростно драть сетку. И молодой лейтенант прямо на ходу легко расстался с детской мечтой и простил наконец маму, уверившись в том, что она права и что коты и собаки — одинаковый геморрой.

А вот малютку-доктора, похоже, кошмарные эти звуки скорее радовали. Он то и дело заглядывал в переноску и ласково бормотал «ну не надо, не злись, брат», и даже немного порозовел под слоем цементной пыли, хотя выглядел по-прежнему так, словно только что выбрался из-под завалов.

Запах, едва выносимый возле решетки, тоже постепенно слабел, а сразу за чьей-то одиноко стоящей Шкодой с отломанным зеркалом исчез вовсе. И пускай воздух оставался горячим и несвежим, дышать стало легче. И вообще — стало легче, хотя объяснить себе это лейтенант не мог.

И зачем идет следом за чумазым стоматологом, тоже понимал не до конца. Но во-первых, больше идти ему было некуда, а во-вторых, кому-то надо было нести коробку с лекарствами, одноразовыми шприцами и початой бутылкой водки, так как у доктора руки были заняты котом.

И когда впереди наконец показались машины, оба они — и доктор, и лейтенант — непроизвольно ускорили шаг. Первый — потому, что надеялся разыскать сердитую женщину в кроксах и спросить, нет ли у нее еще молока, а второй — просто так, за компанию, потому что не знал, куда еще себя деть.

Странно было, правда, что никто не бродит по проходам и не слышно голосов. Даже на расстоянии такое скопление людей все равно производило бы шум: кто-то бы хлопал дверцами, кашлял, разговаривал или смеялся. Должны были шаркать ноги, хрустеть пакеты и щелкать зажигалки, и наверняка кричал бы чей-то ребенок; но, кроме кошачьих воплей и эха, других звуков не было. Аварийное освещение было тусклое, как в больнице ночью, одна из потолочных ламп мигала.