Тоннель

Необъяснимо, раздражающе нормально, словно окружали их не горячие железные коробки, запертые в тесной кишке под рекой, а обычный какой-нибудь бульвар с деревьями и скамейками или спокойная городская улица. Словно все было в порядке. И только когда он двинулся им навстречу, вздрогнули и схватились за руки.

— Вы где были? Аська с вами? — спросил он хрипло, стараясь дышать в сторону. И понял по Сашиному лицу, что это не помогло.

— Нет, Митя, она же была с тобой. Когда мы уходили, — сказала Саша особым своим голосом, осторожным и ровным, каким говорят при гостях с детьми, когда те вот-вот устроят истерику, или с психопатами, у которых в руке нож.

Каким говорила с ним буквально позавчера на чужой даче, над тарелками с домашней бурратой.

И он сразу опять разозлился. На себя, на нее, на красивую женщину-Кайен, которая вежливо смотрела в сторону. На похоронное пение за спиной и пьяную возню в кабриолете. На Аську. На то, что, если б нашлась сейчас где-нибудь лужа, грязная, теплая, с масляной пленкой, он лег бы на асфальт и пил бы из лужи.

Глаза у Саши были такие, словно он уже это сделал и собирался повторить, и главное — загородить его от красавицы из Порше, чтоб та не заметила.

Но тут темно-синий Лексус LX570 в соседнем ряду ожил и бархатно, сыто затарахтел, как будто внутри у него заработал желудок. И Митя, не поверив ушам, рванулся к полированному монстру и заколотил в окно.

Помедлив, стекло поехало вниз.

— Вы с ума, блин, сошли, что ли? — просипел Митя, задыхаясь одновременно от ярости и облегчения. — А ну выключите сейчас же! Двигатель! Выключайте!

Оторопевший владелец Лексуса повиноваться не спешил, так что Митя просунул голову в салон, чтобы дотянуться до зажигания, и тогда только разглядел седую бороду, душное черное облачение и массивный наперсный крест.

И хотя трепета особенного не испытал, все же несколько смутился. Не хватало только при всех сейчас орать на священника. Ну точно, елки, священник. И, судя по машине и кресту размером с ладонь, важная какая-то шишка. Странно, что без водителя. Как это мы про него забыли. А ведь синий православный Лексус все это время стоял тут же, справа от кабриолета, и мятежная мама-Пежо даже вроде отпустила вчера ночью пару едких комментариев о доходах церковных иерархов.

Пахло от святого отца хорошим одеколоном, какими-то сладкими благовониями и валокордином. Не отрывая от Мити изумленного взгляда, тот потянулся к приборной панели. Большая белая рука его чуть дрожала; к такому обхождению он явно не привык. Палец коснулся кнопки — и мотор умер, наступила неловкая тишина. Смолкло даже пение возле УАЗа.

— Извините, — сказал Митя, стремительно остывая. — Мы двигатели сейчас не заводим. Сейчас нельзя двигатели.