Тоннель

Ради того чтобы решить наконец досадную проблему с баррикадой (а решать ее было пора), раздачу еды и список пришлось оставить на идиота-лейтенанта, которому она и машину бы помыть не доверила. К тому же добровольцев для водяной экспедиции набрать оказалось непросто, и на уговоры она тоже потратила время, а еще предстояло ведь возвращаться. Часы показывали шесть вечера, и ей впервые начинало казаться, что она может не справиться, не успеть. Поэтому, когда убийца полицейских с глумливой своей улыбочкой сунул руку в одну из коробок, вытащил банку фасоли и поднял над головой, а паства его принялась вопить и обниматься, как победившая футбольная команда, женщина из Майбаха пришла внезапно в сильнейшее раздражение, если не сказать в ярость.

В обычную, непрофессиональную человеческую ярость, и до крови прокусила губу, чтобы не схватить наглого мерзавца за горло. И всерьез опасалась, что не удержится, несмотря на последствия.

То же странное раздражение чувствовал сейчас и седой таксист из Андижона. Во-первых, из-за испорченной молитвы, которую прервали на полуслове. Надменная русская могла и подождать, и даже правильно, важно было заставить ее смирно постоять у стены и послушать, чтоб она поняла наконец: ее глупая еда — не главное.

Что дело вообще не в еде. Сбить с нее спесь и научить уважению, а не кидаться ей навстречу, как индейцы за стеклянными бусами.

Но было что-то еще. Точно было что-то еще. Вот уже несколько часов его мучила необъяснимая кислая тревога — из тех, какие бывают на рассвете, когда вдруг просыпаешься с чувством, что случилась беда, но не можешь вспомнить какая. И появление каравана с продуктами тревогу эту не рассеяло, а словно бы, напротив, укрепило.

Он стоял напряженный, с кулаками в карманах, морщился от радостных воплей и думал: что? Что? Но ответа не находил.

И даже смешливый убийца полицейских, если присмотреться, растерял изрядную долю былой своей безмятежности. Как-то слишком шумел, суетился, улыбался кривовато и с натугой и все время к тому же оглядывался через плечо, словно оставил без присмотра сумку с деньгами. А потом добровольцы внесли коробки с консервами, и оказалось, что их всего пять штук (как, собственно, и самих добровольцев).

Пять мятых картонок печеной фасоли с грибами «Тещина закуска», и больше ничего. И тогда лицо его вытянулось, а улыбка слетела совсем.

— Это что? — спросил он. — Я не понял, стоп, это что? — а потом вдруг дернул щекой и закричал: — Что за хрень, эй! Мы не так договаривались, где остальное?

Голос у него стал неприятно, почти по-женски высокий, и похоже было, он затопает сейчас ногами или пнет коробку.

Победные вопли угасли, наступила растерянная тишина.