Тоннель

Спустя полтора часа бесплодного ожидания, после нескольких попыток угрозами, подкупом или мольбами выторговать хоть немного воды или даже просто разрешение пройти на ту сторону, где по слухам раздавали продукты, сердитый пикет погрузился в уныние и пикетом быть перестал, а превратился в лагерь беженцев — обессилевших от жажды, жары и невозможности добиться правды. Они больше не кричали и ничего не требовали, а просто молча сидели вдоль стен и в проходах. Им казалось теперь, что их просто забыли здесь и до самого конца ничего уже не произойдет, и даже возвращаться к машинам стало незачем.

Лица были серые и сонные, безразличные; кто-то спал.

Защитники баррикады выглядели пободрее и от жажды не страдали, однако уныние просочилось и к ним, как отравляющий газ под неплотно прикрытую дверь. Лампы светили тускло, а иногда вдруг мигали — нехорошо, тревожно, и стояла неприятная какая-то тишина, а главное — ничего не происходило. Русская в костюме, которая обещала принести еду, ушла и не вернулась, и начались уже тихие разговоры о том, что нельзя было ее отпускать, слушай, кто ее отпустил вообще, или надо было с ней чтоб сходили ребята.

А может, и сидеть тут, в середине каменной трубы, было не надо, а следовало всем и сразу пойти и проверить, чего они там мутят. Потому что раз никто не возвращается, значит, точно мутят чего-то, отвечаю. И кто-то вспомнил про свой оставленный автомобиль и про ворота, которые отсюда не видать, а они, может, открылись уже, понял? И то один, то другой забирались на крышу маленькой Киа и подолгу вглядывались в расплывающиеся от жара пустые ряды. Нету же никого, понимали все, с этой стороны почему-то нету никого, типа не нужна им вода уже — и выходило, что они тоже были заперты здесь под гаснущими лампами, в полной неизвестности, причем заперли себя сами.

На Валеру молитва на арабском языке произвела эффект совершенно обратный. Террористы, понял он с ослепительной ясностью, вот оно что. И представил немедленно, как один из поющих вскочит сейчас на ноги, завопит «Аллаху акбар» или что они там кричат, а потом разнесет тут все на куски — и себя, и своих товарищей, и автобус с заложниками, и его, Валеру. Люди вокруг тоже проснулись и беспокойно зашевелились, и ему показалось (он стоял спиной и оглянуться не успевал), что сто пятьдесят человек позади него в эту самую минуту ложатся на пол и накрывают головы руками, как велели отсыревшие плакаты на стенах заброшенного алтуфьевского бомбоубежища.

Уверенный, что проживает последние свои минуты, Валера сунул руку за пазуху и нащупал у себя под мышкой приклад дробовика. Машинально, без мыслей, потому что представления не имел, как это теперь поможет и поможет ли вообще, в кого именно стрелять и сумеет ли он выстрелить.