Тоннель

 — Как же вы меня. Все. Задолбали.

Голос свой она все еще слышала только справа, а с другой стороны было глухо и горячо, как будто забили туда сырую нагретую пробку. И под пробкой застрял тот самый противный свист, а во рту у чиновницы и в носу, на одежде и в волосах — кровь бухгалтерши из Лендровера, и не только, наверное, кровь, но и мозг и осколки зубов. И еще на бедре у нее, похоже, лопнули брюки, или, может, на ней уже вовсе не было брюк. А блокнот со списком пропал и, скорее всего, валялся снаружи. Но зато голова у нее теперь не болела. Мигрень сгинула и отпустила ее, совсем.

Спустя четыре минуты после выстрела доктор и юный водитель Газели добежали до полицейского Форда и оба изрядно уже запыхались, особенно доктор, которому сильно мешала тяжелая переноска. Газелист тащил коробку с лекарствами, а все-таки был моложе и мог бы бежать быстрее, но коробка была чужая и могли бы подумать, что он ее украл. И потом, его место было теперь с этим грустным хорошим человеком, который помог ему донести к воротам мертвого хорошего человека из Андижона, а других хороших людей он тут никаких не знал.

Лейтенанта они там уже не застали, у того была фора в полкилометра, зато возле алого кабриолета стояла голая женщина с длинными волосами — очень красивая, очень голая, и курила тонкую черную сигарету.

Оба они, водитель Газели и доктор, эту женщину сразу вспомнили, сорока минутами раньше она ощипала для них воробья, и поэтому Газелист отвернулся, чтоб не смотреть, а доктор не отвернулся. Напротив, он бросился к голой красивой женщине, протянул ей ящик с котом и что-то быстро заговорил. Женщина ящик не взяла, а пожала голыми плечами и выпустила дым к потолку. Тут юный Газелист понял, что все-таки смотрит, и на всякий случай вообще встал спиной и закрыл глаза. Однако видеть ее продолжал все равно — у себя в голове, и она была так еще красивей. Он подумал даже, что теперь всегда ее будет видеть — голую, совсем без ничего, и как она курит в потолок, и, хотя никто не заметил, что он смотрит, он-то все-таки посмотрел и увидел все.

Но тогда грустный маленький человек тронул его за плечо, сказал ему что-то непонятное тем же быстрым голосом и побежал дальше уже с пустыми руками, без ящика и кота.

И про женщину думать стало не надо, а надо было нести за грустным человеком его коробку.

Когда звук их шагов растаял за поворотом бетонной трубы, молодая хозяйка алого кабриолета (а кабриолет правда теперь был ее) выбросила окурок, села на корточки возле переноски и заглянула внутрь. Кот глядел на нее, белая морда была перемазана воробьиной кровью, глаза хищно светились в сумраке. Потом он сгорбился, опустил голову, и его вырвало перьями.

— Ну охуеть, — сказала коту голая хозяйка кабриолета.