Тоннель

Хмурые и помятые Патриот с Кабриолетом тоже смотрели на толстяка полицейского безо всякого восторга и, когда тот прижал палец к губам и поманил их в сторону патрульного Форда, подошли неохотно и встали неблизко.

— Ты чего расстучался? Семь утра, — сказал Патриот. — Построение у тебя? Лейтенанта своего построй.

По лицу капитана пробежала тень. К подобным вольностям от гражданских он явно не привык, и видно было, что ответ у него готов и рвется наружу, но борьба была краткой. Он молчал всего пару секунд, а потом взял себя в руки и сделал вид, что непочтительного тона не заметил и слов не расслышал.

— Значит так, мужики, — сказал он. — Дело серьезное, нужна ваша помощь.

Ого, капитан, подумал Митя, смотри-ка, да ты у нас молодец.

— А что случилось? — спросил он невинно. — Это из-за вашего заключенного, да?

— Задержанного, — сухо поправил капитан, возвращаясь в официальное русло. — У нас сбежал задержанный. Дело, как я сказал, серьезное, и надо...

— Да сам ты сбежал, — перебил Патриот. — Видел я тебя. Машину не запер.

— Вы простите, конечно, — сказал Кабриолет. — Но я правда не очень понимаю, при чем здесь мы?

— А, — сказал Митя. — Так он все-таки опасный. Или как? А то я вчера вас не очень понял. Я подходил к вам, помните? Вы еще просили не мешать вам работать.

— Работал он, ага, — сказал Патриот. — Молодого погнал, а сам спать завалился. Не отлежал себе ничего, работник?

Принужденное дружелюбие на лице капитана стремительно таяло, лоб и щеки начинали краснеть.

— Короче, — сказал он неприязненно. — По тоннелю бегает преступник. Неизвестно что делает, может быть где угодно. Я к вам как к сознательным гражданам, его надо поймать.

— Кому надо? — спросил Митя. — Что он натворил, вы можете сказать? Старушку убил топором? Или вы его за невосторженный образ мыслей завинтили? Потому что, знаете, есть разница. И если вы правда хотите, чтоб мы дружину тут организовали...

— Нет, а как вы это себе представляете вообще? — спросил Кабриолет. — Если он опасен. У нас ни оружия, ничего...

— Капитан! — зазвенело вдруг между рядами, и все четверо одинаково вздрогнули и обернулись, на мгновение объединенные общей тоской, и даже невольно встали поближе друг к другу. — Да, я к вам обращаюсь, вы слышите?

За ночь, проведенную в крошечном Пежо, ее кудряшки слежались и поникли, тушь поплыла, а веки устало набрякли, но страсти в круглом лице как будто даже прибавилось. Она шагала к ним уверенно и быстро, такая же свирепая, как накануне, и говорила на ходу, не понижая голоса, посылая вперед свои сердитые слова, как будто желая пригвоздить их к месту заранее, не позволить им разбежаться.