Тоннель

Ваш начальник убит, а по тоннелю, наполненному мирными гражданами, по вашей милости сейчас бегает вооруженный психопат, и патронов у него сколько? Напомните, пожалуйста.

— Шесть, — сказал старлей неохотно, вычитая выстрел, сделанный из капитанского «макарова» полтора часа назад у дальних ворот, и опять увидел обращенное к потолку капитаново лицо — недовольное, удивленное, и сразу почувствовал, что ноги у него стерты до крови, рубашка прилипла к спине и что не спал он уже почти двадцать восемь часов.

— Шесть, — брезгливо повторила она и обернулась наконец. — Так что вот как мы поступим: вы будете делать что велено, а вопросы и соображения оставите при себе.

Дальше пошли молча, и старлей снова, в который раз с тоской спросил себя, для чего он все еще повинуется; как это вышло, что он до сих пор ни разу, вообще ни разу не посмел даже возразить никому из этих чужих людей, которые командовали им, кричали на него и давали ему поручения, хотя все они (кроме разве что мертвого, мертвого, блядь, целых два часа уже мертвого капитана) были ему никто и любого из них, да хоть эту мужеподобную суку, он легко мог не только не слушать, но и хватить, например, лбом об стену.

Их было человек двадцать, а то и тридцать. На заскучавших зевак они были не похожи и даже как будто выстроились в очередь, так что сначала старлей подумал, что кто-то решил прогнуться перед бабой из Мерседеса и переписывает-таки пассажиров. То же самое, вероятно, подумала и чертова баба, которая тут же поперла прямо сквозь толпу с видом казенным и слегка раздраженным, как у инспектора ДПС, который приехал к месту аварии, разгонит сейчас бесполезных гражданских и наведет наконец порядок.

Но никакой переписью тут и не пахло, и пропускать ее тоже никто особенно не собирался. На самом деле ее просто не заметили, потому что смотрели на худого мелкого мужичка в мятой рубашке с короткими детскими рукавами, в котором старлей неожиданно узнал грустного любителя кошек, которого сам же и шуганул полчаса назад по пути к Майбаху. Переноска с котом стояла тут же, рядышком, а сам кошачий мужичок сидел на складном матерчатом стульчике, растопырив коленки, и держал за руку молодую беременную женщину с розовыми волосами и сережкой в носу. Глаза у него были закрыты.

— Ноги отекли вообще, — обиженно сказала беременная, и он сразу, не открывая глаз, нетерпеливо закивал и перехватил ее запястье покрепче, зашевелил губами.

Очередь не дышала, стояла тихо и почтительно, как в церкви.

— Так, дай-ка пройти, — сказали сзади, и старлей почувствовал между лопаток чью-то жесткую ладонь. — Ну отойди, чего встал-то.