Царица темной реки

На икону перекрещусь, так и было…

– Успокойтесь, Алеся Яновна, – сказал Минаев. – Ну что вы такое говорите? Не за что вас арестовывать, в район везти… Ничего я для себя не вижу необычного. У людей иногда на войне тормоза срывает, вот и выкидывают в мирной обстановке… фокусы. Прочитайте протокол и распишитесь вот здесь… нет, вы внимательно прочитайте, вдруг что-то я не так записал…

…Когда мы отошли от дома Лявонихи достаточно далеко (машину Минаев оставил у пожарища сельсовета, чтобы не привлекать лишнего внимания, благо пешком концы отмахивать пришлось небольшие), я сказал:

– Врет. Брешет, как нанятая.

– Из чего вы такое заключение вывели? – бесстрастно отозвался Минаев. – Основания?

– Я с ним полтора года воевал вместе, – сказал я. – В одной железной коробке, и, смею думать, знал его насквозь. Полное впечатление, что она о ком-то другом рассказывала, не о нем. В жизни он так себя с девушками не вел. Я, конечно, на его свиданки с девушками с фонарем следом не ходил, но манеру его знал. Любил говаривать: «Чем славен одессит в обращении с прекрасным полом? Галантным обхождением в первую очередь». Вот и вел себя соответственно. Ну а уж на прогулку с красоткой флягу самогона брать и высасывать досуха, а потом девушку под куст хамски валить… Совершенно не в его манере. И главное… За столом он сидел рядом со мной. И чем хотите клянусь: никакой фляги он не наливал. Вы мне верите?

– Я вам во многом верю, – проворчал Минаев. – Только мою веру к делу не подошьешь…

– Но не думаете же вы, что она могла здоровенного, сильного парня… – не унимался я.

– Не думаю, – сказал Минаев. – Но и в третьего… или третьих не верю. Не так людей топят, ох, не так… И пистолет у него эти «третьи» непременно забрали бы – хотя бы ради четырех массивных золотых накладок на рукоятке. И сам он утопиться никак не мог – так аккуратно лечь и голову в воду сунуть. Будучи, по вашим словам, скорее полпьяна, чем вдрызг. Ох, странное дело… Ладно, посмотрим, что вскрытие покажет. А эта Алеся… Какие бы я тут странности нюхом ни чуял, предъявить ей нечего. Совершенно нечего. Согласны?

Я угрюмо кивнул. Для себя давно уже сделал вывод: странностей в этой деревушке хоть отбавляй, но их не переложишь ни на язык прокурорских протоколов, ни вообще в ясные и убедительные человеческие слова. А значит, и с Минаевым о них не поговоришь – ему нужно только то, что можно положить на бумагу…

– Товарищ капитан, – пришло мне в голову. – Это не мое дело, конечно, но почему вы не допросили старуху? Лявониху?

– Ну… Хотя бы затем, чтобы подтвердила или опровергла показания Алеси: в расстроенных чувствах она домой пришла или нет, плакала долго в подушку или нет?

– И что бы это нам дало? – почти ласково спросил Минаев.