Ты мой закат, ты мой рассвет

Чувствую себя человечком из комикса, которого ведет за нос призрачная рука. Прямиком на кухню, где уже все готово — и Очкарик как раз достает из кофемашины чашку с кофе.

— У тебя в холодильнике просто целый Клондайк, — говорит восторженно, усаживаясь напротив.

— У нас, — поправляю ее, пытаясь заставить себя проглотить хоть кусок.

Все аппетитно, у меня реально живот сводит от голода, но есть я просто не могу.

— Там… баранина? — осторожно интересуется Йени, кивая себе за спину.

Она тоже вряд ли съест хоть что–нибудь, поэтому мы оба сидим за полным столом с полными же тарелками и ограничиваемся каждый своим утренним сортом кофеина: у нее какая–то молочная хрень, у меня — ристретто. Такой крепкий, что мозги сводит где–то между бровями, как будто на жаре с размаху глотнул очень холодной воды.

Доходит почему–то вот сейчас, когда у нас снова наше привычное почти_спокойное утро.

И даже подарок ей приготовил на Новый год.

Сопливый до ужаса. Зубы ломит, как подумаю.

Но когда пару недель назад высшее руководство озвучило график командировок на январь и февраль, стало понятно, что Очкарику понадобится напарник, чтобы коротать долгие зимние вечера.

Я отставляю чашку, немного с запозданием понимая, что все это время моя писательница что–то усердно пыталась вложить мне в голову.

— Прости, малыш, задумался.

До сих пор не могу поверить, что не будет скандала, криков и разбитой об мою голову посуды.

И до сих пор погано от ее слов: «Не хочу ничего знать о тех, с кем ты проводишь время…»

Но она правда думает, что мы теперь будем вот так… каждый со своим «СПА» на стороне?

— Наверное, этот разговор не к месту… — Очкарик проводит пальцем по дужке ручки своей чашки, вздыхает, словно мысленно настраиваясь.

Выдаст очередную порцию херни?

— Говори уже. трусиха, — бросаю взгляд на часы, потом на снегопад за окном. Валит так, что, если опоздаю на работу, ни у кого язык не повернется устроить мне выговор.

И просто не хочу оставлять ее одну.

Может, поехать в больницу? Порез вроде не очень глубокий, но хер его знает.

— Дело в том, что… — Снова вздох. — У бабушки День рождения тридцатого. И у нашей семьи что–то вроде традиции: чья–то семья принимает всю родню на несколько дней. Начинаем с бабули, а потом уже елка, салют, шампанское.

— Я уже понял, что у вас семейные традиции как в Домострое, — говорю в ответ и, когда Очкарик делает круглые глаза, быстро уточняю: — Это шутка, малыш. Просто шутка. Мне нравится, как у вас все организовано.

Хотя, положа руку на сердце, я никогда не страдал от того, что в моей семье все праздники проходили в ультра–узком кругу: мать, отец, я. Все.