Мертвый кролик, живой кролик

 – Я понимаю, вы с ним собачитесь всерьез. Но маму он не убивал.

– Откуда ты знаешь!

Ленька в ответ пожал плечами.

– Может, он ее бил! – зашел Егор с другой стороны.

– Всех соседей расспрашивали. Если бы бил, кто-нибудь сдал бы его.

Егор упрямо покачал головой. Нет, Ленька просто не хочет верить в страшное. Он и сам поверил не сразу.

– Ты не со мной, значит?

– Должен же кто-то их утихомирить, когда ты смоешься, – невозмутимо отозвался Ленька, кивнув в сторону кухни. – Уже придумал, где будешь зависать?

Егор хотел ответить, что понятия не имеет, и вдруг понял, что знает.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вечером Севостьянов ушел, позвякивая сумкой. И запропал – Егор уже начал волноваться, что придется ночевать одному. Тогда пришлось бы оставить наружную дверь незапертой, чтобы возвратившийся в ночи Севостьянов не колотился в нее, как мотылек о лампу, и не орал под окнами. А идея спать с открытой дверью Егору категорически не нравилась. Пусть в Холмах, по выражению бабушки, два с половиной инвалида – тем страшнее. Забредет какой-нибудь псих… На фиг, на фиг.

Куда он утопал, Севостьянов не сообщил.

То ли к соседям на дальний конец Холмов, то ли в город. Идти его искать – глупее не придумаешь! Егор вообще-то прячется. А тут, значит, сам возьмет и явится к людям: здрасьте, где дядя Вася?

Севостьянов Егора не опекал. Вел себя по отношению к нему как к приблудившемуся коту, которому не сказать чтобы рады, но и гнать не будут. Молока в миску плеснут, за ухом небрежно почешут. Не считая того первого вечера, когда старикан проявил заботу и накормил его до отвала, в остальном он к Егору относился без особого внимания.

И это было круто. Севостьянов сам по себе, Егор – сам по себе.

Наконец-то на Егора никто не орал, не называл выродком и ошибкой природы. Полгода назад отец бросил ему в лицо как оскорбление: «Ты – материн сын!» Егор поначалу даже не понял. Материн?

И вдруг сообразил: мамин! Ну да, все правильно: он – мамин сын. Егор заискрился от счастья. Мамин!

Отец посмотрел на него странно: «Неумный ты человек. Ну да ладно. Пожалею тебя на этот раз». Егор не понял, о чем это он, да и не вдумывался. Главное, что папаша отвесил такой комплимент, какого ему еще десять лет не родить.

Пока старикан где-то шастал, Егор сидел в темноте, смотрел в окно, за которым медленно гасли сумерки.

Зимой сумерки синие. Весной – зеленые. Летом – розоватые, как сирень. А сейчас – желтые, даже оранжевые. Иногда он поглядывал на мамину карточку, которая лежала перед ним на столе.

Сгущавшаяся темнота сначала поглотила дом напротив. Затем ближние кусты. Просочилась в оконные щели и уже размывала мамины черты на карточке, как вдруг зажглись фонари вдоль дороги. Золотая цепь протянулась по деревне.

Егор вздохнул с облегчением.