Сразу после сотворения мира

 – Только ни при чем тут племянник… Да не, я зайду, гляну, только не сей момент, у меня там… – и он оглянулся на свои распахнутые ворота.

– Да когда хочешь, не торопись, – согласился Алексей Александрович. – Я пока здесь.

Он вернулся в дом, состроил рожу зеркалу, посмотрел, что именно там отразилось, поднялся на второй этаж и переоделся в брезентовые штаны и футболку Федора Еременко, выстиранные накануне отъезда в Москву в эмалированном тазике.

У Прохора Петровича в ванной была, конечно, стиральная машина, но Плетневу показалось, что в тазу стирать интереснее, и он постирал. Вещи были мятые, как будто их жевала коза, но абсолютно чистые.

Ему очень хотелось к Элли и поесть, но он знал, что нельзя, никак нельзя.

Но так хотелось!..

Он даже представил себе, как засовывает ноги в Витюшкины галоши с обрезанными задниками, идет по пыльной дороге, жмурится на закатное солнце, заходит на участок, похожий по размеру на небольшую рощу – калитку нужно толкнуть раз-другой посильнее, она застревает в пазах, – идет по аллейке мимо ветхой беседки, увитой виноградом, мимо тачки, в которой почему-то наставлены цветы в горшках, мимо дубовой бочки с водой, мимо высокой чугунной решетки с ползучей розой, поднимается по широким полукруглым ступеням на веранду, застекленную по старинке, с частыми переплетами, а там уж и овальный стол, а на столе фаянсовый кувшин, и в нем астры, а может, незабудки, кто их разберет. Он открывает дверь и объявляет громко: «Я приехал!» – и Элли из Изумрудного города кидается ему на шею, и он смеется, прижимает ее к себе и говорит: «Не висни на мне!»

Улыбаясь от счастья, Плетнев сунул ноги в галоши – и остановился.

Туда нельзя.

Неизвестно, чем это может кончиться.

Он походил по комнате, шаркая галошами и закинув на шею руки, потом достал бутылку виски, разыскал стакан, дунул в него зачем-то и налил довольно много."

"Разумеется, ему надо хорошо соображать, но выпить очень хотелось: просто так слоняться и ждать у него не было сил, а он знал, что ждать придется долго.

Виталий пришел, когда совсем стемнело.

Алексей Александрович сидел на террасе и пил виски – третий или четвертый стакан по счету.

– Хозяин! – позвал Виталий. – Где ты, Леш?

– Я здесь, – отозвался Алексей Александрович, и руки у него похолодели.

Он зачем-то потрогал подушечками пальцев щеку и не понял, холодные они или нет.

– Ну, чего ты мне хотел показать-то? Фотографии какие-то! Что за фотографии?

– Ты проходи, – пригласил Плетнев. – Садись.

Виталий потоптался в отдалении и сел. Луна вываливалась из-за берез, серебрила темный газон и куст, объеденный козой. Плетнев хорошенько не знал какой. Той, которая Машка, или, наоборот, другой.

Плетнев залпом допил виски.

Трудно ему было. Что-то совсем трудно.