Катрин. Книги 1-12

«Этим вечером, в своих черных праздничных куртках, надевавшихся всегда, когда им предстояло» войти»в замок, с длинными черными волосами и густыми усами, они поразительно напоминали своих предков, тех самых овернов, которые основали империю, придумали слово «независимость», а затем навсегда выбрали верность как основную черту характера."

"Люди Люрэна и Битюита, овернских императоров, отравлявшиеся на войну в серебряных колесницах и в сопровождении своры собак, должно быть, имели как раз такие лица и такие широкие плечи. Один за другим прошли перед владелицей замка все ее люди.

На каждом останавливала она свой взгляд. Там был Люсьен Пюэк, мельник, толстый, как бочка, чья куртка постоянно лопалась на животе, но который одной рукой мог поднять мешок муки; Огюст Мелвезен, торговец воском чьи свечи были лучшими во всем Карладесе и чьи румяные щеки, казалось, несли вечный отблеск его товара; гигант Антуан Кудерк, похожий на косматого циклопа, с невообразимо длинными руками, работавший одновременно и кузнецом и каретником, с васильковыми глазами на вечно чумазом лице. Были там и два брата-ткача Кару: старший. Мартен отец несчастной малышки Бертиль, и Ноэль, муж Гоберты самой большой острячки Монсальви. Оба брата были очень похожи, несмотря на разницу в шесть лет: одинаковые худые лица с плоскими щеками, одинаковые висячие усы, придававшие их сжатым ртам презрительное выражение, одинаковые сутулые спины из-за постоянной необходимости сгибаться над станком. Но природное благодушие осталось только у Ноэля. Мартен был сломлен смертью своей малышки. Он стал мрачен, им овладело страстное желание отомстить негодяю, из-за которого его дочь «обрекла себя на погибель и вечное проклятие на Небесах…»

Далее шел Жозеф Дельма, жестянщик, веселый малый, целыми днями напевавший бурре[99], выбивая ритм на своих котлах.

Сегодня вечером Жозеф не пел, как обычно:

Горы, долины, солнечный свет —

Ничто мне не мило без моей Жаннет!

Все они в полном молчании уселись, как обычно, на низеньких скамеечках вокруг скамьи своего сеньора. В центре восседал Сатурнен Гарруст, бальи, важный по обыкновению, с широким подбородком и весьма ироничным выражением лица.

Одним жестом аббат поднял с места всех этих людей, к которым только что присоединился сержант Николя Барраль, брат Анфизм, казначей монастыря.

— Дети мои, мы собрались здесь этим вечером для того, чтобы держать совет, но это совет вовсе не того рода, к которому мы все привыкли. Предметом нашего обсуждения будет не цена на полотно, не инциденты с пошлиной, не болезнь ржи, а наш собственный город, находящийся в смертельной опасности.