Катрин. Книги 1-12

Любовь моя, это целая вечность!

– Но ведь я здесь, – улыбнулась Катрин, – забудь обо всем.

– Ты так быстро забываешь плохие минуты? Я так не могу… И хотя я безумно хотел тебя видеть, я все-таки колебался, прося тебя прийти. Ты была так бледна в часовне! Я видел, как тебе едва не стало плохо…

– Это холод! Ты тоже был так бледен…

Он все еще был бледен. Обнимая его, Катрин чувствовала, как дрожит все его крупное худое тело. Она не хотела сразу говорить ему о будущем ребенке, потому что тогда он не притронулся бы к ней. А она чувствовала, что нужна ему. Это была настоятельная физическая потребность… На его лице были заметны следы недавних слез.

Он пролил море слез над телом матери, и это опустошило его. Но несчастный вид делал герцога еще дороже для Катрин. Она еще не поняла природу того странного чувства, которое испытывала к Филиппу. Любила ли она его? Если любовь – это нравственная пытка, болезненный голод, который она испытывала каждый раз, думая об Арно, значит, Филиппа она не любила. Но если любовь – это нежность, мягкость, безумное физическое влечение, тогда Филипп все-таки сумел занять уголок в ее сердце.

Он поднял ее с пола, сняв тяжелое пальто, отнес на кровать и усадил там. Встав на колени, он разул ее: бережно снял маленькие черные сапожки, тонкие шелковые чулки до колена. Он задержал на мгновение в своих руках ее крошечные голые ножки, целуя поочередно каждый розовый ноготок.

– Ты замерзла, я подброшу дров в огонь.

В камине горело три толстых полена, но, чтобы огонь горел еще сильнее и жарче, герцог взял в чулане вязанку дров и бросил в камин. Огонь взметнулся вверх… Филипп вернулся к Катрин и продолжал раздевать ее. Он всегда делал это очень заботливо и нежно.

Его движения, мягкие и ласкающие, были полны безграничного обожания. Это был своего рода медленный ритуал, немного торжественный, доставлявший им обоим наслаждение, – он усиливал желание и подогревал чувства. Филипп преклонялся, чтобы потом господствовать…

Когда много времени спустя Катрин очнулась от божественного оцепенения, в которое погрузилось ее тело, она прижималась щекой к груди Филиппа. Но он не спал. Слегка приподнявшись на локте, он играл шелковистой волной волос своей любовницы, покрывавшей белый шелк подушек, как золотая скатерть, в которой отражалось пламя.

Увидев, что она открыла глаза, он улыбнулся ей той обаятельной улыбкой, которая преображала его лицо, обычно такое высокомерное и суровое.

– За что я так люблю тебя? Ты вливаешь в мои жилы тот жидкий огонь, которого не давал мне никто до тебя. Скажи мне свою тайну. Ты колдунья?

– Я – это просто я, – сказала, смеясь, Катрин.

Но Филипп уже вновь был серьезен. Он смотрел на нее с уважением, в задумчивости.

– Да, это правда. Этим все сказано.