Наставники Лавкрафта

До того, как ты раскрыл свои мысли этим утром, с первого часа нашего знакомства и доныне, ты вообще ни звука не проронил о том, как жил раньше. Мне казалось, что ты вполне доволен настоящим.

Чрезвычайно странно получилось: будучи твердо убеждена, что Майлс развит не по летам (или, можно сказать, отравлен влиянием, которое я не осмеливалась назвать прямо), я воспринимала его как взрослого, почти равного мне интеллектом, хотя и улавливала слабо заметные признаки его душевного разлада.

– Я думала, ты доволен тем, как живешь здесь.

Меня поразило, что он лишь слегка покраснел.

Да еще соизволил томно покачать головой, словно слегка устал, как выздоравливающий больной.

– Ничуть, ничуть. Я хочу уехать.

– Тебе надоел Блай?

– О нет, Блай мне нравится.

– В чем же тогда?..

– Ах, вы ведь знаете, чего хотят мальчики!

Поскольку я знала об этом явно меньше, чем Майлс, пришлось временно поменять тему.

– Ты хотел бы пожить у дяди?

Он снова, с милой иронической гримаской, помотал головой по подушке.

– Ах, вы не можете выпутаться таким образом!

Я помолчала и на этот раз, кажется, покраснела сама.

– Мой дорогой, я и не хочу выпутываться!

– Хоть бы и так, все равно не сможете.

Никак, никак! – Не поднимаясь, он уставился на меня своими чудесными глазами. – Дядя должен приехать сюда, и вы с ним должны все уладить.

– Если мы этим займемся, – резко ответила я, – можешь быть уверен, что тебя отправят очень далеко.

– Да разве вы не понимаете, что я этого-то и добиваюсь? Вам придется рассказать ему… Про то, как вы забросили это дело. Много-много всего рассказать!

Он разволновался, и это помогло мне перейти в наступление.

– А ты, Майлс, не расскажешь ли тоже кое-что? Дядя будет расспрашивать тебя!

Он не дрогнул.

– Весьма возможно. Но о чем?

– О том, чего ты никогда не рассказывал мне. Ему нужно будет решить, что с тобой делать. Он не может послать тебя обратно…

– О, я и не рвусь обратно! – перебил он. – Мне нужно новое поле.

Он сказал это с восхитительным спокойствием, с безукоризненной веселостью; и, несомненно, эти интонации раскрыли передо мной пронзительную, недетскую трагедию ребенка, ожидающего, при всей его браваде, возвращения, спустя три месяца, туда, где его ждет новое бесчестие.

Я содрогнулась, чувствуя, что не смогу этого перенести, и отступила. Я склонилась к нему, во власти нежности и сочувствия, и обняла его.

– Майлс, дорогой мой маленький Майлс!

Мое лицо почти касалось его щеки, и он, позволив поцеловать себя, спросил добродушно:

– И что вам угодно, почтенная леди?

– Ты ничего не хочешь мне сказать? Совсем ничего?

Он немного отвернулся к стенке, поднял одну руку и стал рассматривать, как часто делают больные дети.

– Я уже сказал вам… сегодня утром.