Отмычка от разбитого сердца

 — Сюда посторонним вход запрещен…

Но Николай успел просунуть в дверь ногу, и рыжий не сумел ее захлопнуть. Несколько минут они молча пыхтели, каждый тянул дверь на себя. Участковый оказался крепче и, в конце концов, протиснулся на отделение.

— Тебе чего надо? — окрысился на него рыжий. — Тебе неприятности нужны? Я, между прочим, психически больной, у меня справка имеется… я за свои действия не отвечаю!

— Не отвечаешь, и не отвечай! Я тебя ни о чем и не спрашиваю, у меня свои дела имеются! — Участковый обошел рыжего и двинулся по коридору.

В это время в дверь отделения снова постучали.

Рыжий тут же забыл про Николая, приоткрыл дверь и спросил:

— Принес?

Из-за двери донесся утвердительный ответ, и ему передали сумку, в которой громко звякали бутылки.

Николай прибавил шагу.

Неподалеку от входа в отделение находился стол дежурного санитара, но за ним никого не было. Рядом, из-за приоткрытой двери процедурного кабинета, доносились оживленные голоса и звон стаканов.

«Весело они здесь живут!» — подумал участковый, проходя мимо поста.

Вскоре он подошел к шестой палате, из которой пропал тот самый больной Прохоров.

Участковый хотел взглянуть на это место своими глазами, хотя не знал, будет ли от этого польза.

Палата была снаружи закрыта на засов.

Николай снова огляделся, убедился, что в коридоре нет ни души, и вошел внутрь.

Ему сразу стало не по себе.

В палате лежало человек двадцать. Это были мужчины самого разного возраста, от двадцати до семидесяти лет. Кто-то из них тихо хныкал, как обиженный ребенок, кто-то громко мычал, кто-то нечленораздельно бормотал, как иногда разговаривают люди во сне. Еще один пациент, тупо глядя в потолок, повторял на одной ноте:

— Гу! Гу! Гу!

При этом на губах его лопались круглые пузыри.

Толстый лысый мужик, сидя на кровати, с недовольным пыхтением пытался дотянуться до большого пальца ноги. Из дальнего угла доносилось громкое кудахтанье.

— Матерь божья! — проговорил участковый, оглядевшись.

Он повидал в своей жизни много страшного и отвратительного, ведь работал не где-нибудь, а в полиции, но эта палата, пожалуй, была хуже всего, что ему приходилось видеть, потому что нет ничего страшнее человеческого безумия.

А самое главное, Николай понял, что зря пришел в эту обитель скорби, что здесь он ничего не узнает. Даже если здешние пациенты видели что-то важное, они никому ничего не смогут рассказать.

Он уже отступил к двери, как вдруг рядом раздался вполне нормальный голос:"

"— Мужик, у тебя покурить не найдется?

Николай вздрогнул и оглянулся.

На кровати возле окна сидел тот самый «овощ», который только что гундосил на одной ноте. Теперь его взгляд был вполне осмысленным, никаких пузырей на губах не было.