1000 не одна ночь

Видел эти подобия живых людей, с остекленевшими и безумными глазами, тянущих руки за дозой. Знал о том, как мучительно они загибались в чудовищной ломке…и он приходил в ярость от мысли, что русская рабыня вызовет в нем такую же адскую зависимость.

И желание наконец-то получить вожделенную плоть периодически сводило с ума, застилало пеленой глаза, а он сдерживался. Впервые. И не знал почему…Задавал себе этот вопрос сотни раз и не получал ответа от себя самого. Ему хотелось испытать с ней то самое чувство снова и снова. Чувство, когда она тянет его к себе сама и сама целует в губы. Хотел слышать свое имя ее голосом. Потому что лишь она осмеливалась нагло называть ее по имени и все еще не поплатилось за это.

Она не смотрела на него покорно. Ни разу не смотрела…но она единственная кто смотрела на него как на мужчину равного ей. Не господина, ни покровителя, а именно на мужчину. Так как смотрят женщины из ее мира на своих мужчин. Когда желают их просто потому что желают и не по какой другой причине. Аднан видел этот взгляд и его трясло от бешеных эмоций от понимания, что, если это все сломать и раздавить. То он больше никогда не увидит этого взгляда.

Страх он мог получить от кого угодно и от нее в том числе. В два счета. Поставить на колени показать, что значит физическая сила и боль…но Аднан жаждал иных взглядов и иных эмоций.

Стоны ее хотел, губы сминать своими и вбиваться между ними жаждущим языком. И чтоб ее язык порхал в ответ так осторожно и неумело. И чтоб сердце билось в его ладонь от волнения и возбуждения, а не от ужаса.

То, что ему давала Альшита было намного острее всего к чему он привык до этого. Она опьяняла его сильнее того алкоголя, и он сравнил бы ее с наркотиком, если бы знал с чем сравнивать.

И когда гонец прискакал и сообщил, что деревня горит ему показалось, что он сходит с ума. В его голове не возникло мыслей о своих людях, о потерях ни о ком кроме нее. В груди впервые рождался страх. Липкий, холодный, неведомый никогда ранее после смерти его матери."

"Он начал бояться потерять свой наркотик. Бояться до такой степени словно точно знал какой жестокой станет его ломка без нее. И когда искал ее, врываясь в горящие дома и не находил, и когда этот самый страх лишил его разума, и он рыскал как обезумевший зверь, принюхивающийся к запаху своей самки. А когда нашел был способен убивать ублюдка голыми руками. Потому что кто-то осмелился посягнуть на то, что принадлежит ему, осмелился угрожать его женщине, осмелился захотеть лишить ее жизни.

Очнулся посреди ночи с задурманенной травами Икрама головой и тут же осмотрел помещение вокруг — ее рядом не оказалось. И снова ни одной мысли кроме того самого страха, отнимающего способность чувствовать боль.