Музейный артефакт

И распознал тебя сразу, и понял, что придешь вскорости… Небось в Верхнедонском, Лебяжьем и Степнянске тоже ты поработал… Вот и постелил на пол одеяло, уже пятую ночь тут сплю…

– А чего ж участковому не сказал?

Отец Иоанн вздохнул.

– Я пастырь, а не загонщик. Я бы тебе отдал то, что ты хочешь. Про Жана Вальжана слышал?

Студент громко поскреб затылок.

– Кликуха редкая. Я только Жана Фармазона знаю. А чего он сделал-то?

– Его переночевать пустили, накормили, напоили, а он в благодарность подсвечники украл. Жандармы его схватили, привели к хозяину, а тот сказал: «Я их ему подарил…»

– А в чем подлянка?

– Ни в чем.

Ему стыдно стало, он и раскаялся. Другим человеком стал.

– Интересно! Так чего ж ты свои доски спрятал?

– Да потому, что у Бога красть нельзя, – пробасил поп. – Ты ведь между двух сил бродишь. Только от Добра подальше, а ко Злу поближе… Одумайся – переступишь черту, обратного хода не будет… Придется врагу человечества служить верой и правдой!

– Да ладно, отец, хватит пугать! – скривился Студент.

Батюшка вздохнул.

– Да не пугаю я тебя.

Остеречь хочу. Уходи с миром, дверь открыта…

Постоял Студент, глядя под ноги, обошел священника, да быстро вышел из храма. Полная бледная луна вышла из-за облаков, разбавив призрачным светом непроглядную черноту южной ночи. По старинным казачьим поверьям, в полнолуние вылазит из потаенных щелей всякая нечисть: шебуршат по чердакам домовые, бродят в темных оврагах вурдалаки, выныривают из глубоких омутов русалки, рыщут по степи оборотни да ведьмы летают над степью на своих метлах… Но сейчас в окрестностях станицы ничего такого не происходило: только за околицей зачавкал стартер мотоцикла, взревел отлаженный мотор, а еще через пару минут тяжелый «БМВ» уже мчался в синей ночи по разбитой грунтовке, поднимая серебрящуюся в лунном свете пыль.

Валентин Горбань с удовольствием подставлял лицо под струи прохладного степного воздуха. Почему-то сорвавшееся «дело» не испортило ему настроения.

Глава 3

Фарцовщики

Ленинград

Август 1961 г."

"Граф жил в восьмиэтажном «сталинском» доме – с высокими потолками, просторной прихожей, лифтом и даже мусоропроводом.

Но вид он имел обшарпанный и запущенный, как и все окружающие здания. Впрочем, Бернштейн все равно Графу завидовал. По привычке оглядевшись, Александр Исаакович юркнул в гулкий, пахнущий кошачьей, а может, и человеческой мочой подъезд. Это был невысокий лысеющий человек сорока пяти лет, склонный к полноте, а потому избегающий лифта в надежде, что движение продлит ему жизнь.

По стертым ступеням он довольно резво преодолел два этажа, а потом устал и сбавил темп.