Шекспир мне друг, но истина дороже

– Вы мне скажите, Максим Викторович, так бывает?.. – Федя сделал вдохновенное лицо и продекламировал из книги: – «Я это слышала прекрасно, но и себя я знаю тоже. И знаю, что смогу навек возненавидеть, как любила. Кому дана такая сила, тот небывалый человек!» Выходит, Лариса небывалый человек? Захотела и разлюбила! А Ляля Вершинина не может захотеть и разлюбить? И вообще кто-нибудь это может?

– Я не знаю.

– Но это еще ладно! Это все тонкие материи! Как вообще она могла любить этого Верховенцева?! Он же старик! И довольно противный!..

– Может, он был приятный.

– Да мы же его видели!.. Ему сто лет в обед, а он все за артистками волочился!

– Значит, у него имелись деньги, – сам себе сказал Озеров, – и на них вполне можно было жить. Ты понимаешь, что это все меняет!.. Про любовь не знаю, а вот про деньги нужно подумать.

– Любовь и деньги, согласно всем теориям, есть два основных мотива преступления.

Озеров отмахнулся.

– Выходит, его смерть более всего выгодна вдове. Он бы развелся с ней, и она осталась бы с носом.

– Хорошо, – с нажимом произнес Федя. – Допустим, она леди Макбет, хотя я в это не верю.

Но допустим!.. Тогда при чем Ляля? И пожар, который вы тушили? Или его тоже устроила вдова?

– Пожар, – повторил Максим. – Кто устроил пожар? Нам надо поторапливаться, Федя. Как бы в следующий раз театр не сожгли!..

– Типун вам на язык, – пробормотал суеверный Федор."

"Лялю они застали в доме соседа. Она сидела за столом, по уши завернутая в серый шерстяной платок, Атаманов совал ей под нос большую кружку.

– Максим! – обрадовался Егор, когда Озеров, потопав на крыльце ногами от снега, ввалился в дом. – Здорово! Как сам?

Он всучил Ляле кружку – она приняла, – подошел и сунул ему руку, поздоровался.

– Сам ничего, могло быть и хуже. Федь, заходи, что ты там мнешься!..

– Здравствуйте, Ольга Михайловна. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – сказала Ляля и улыбнулась. – Просто прекрасно.

Федя Величковский смотрел на нее перепуганно. Она казалась осунувшейся и очень бледной, пожалуй, даже немного зеленой в неверном свете зимнего дня, на висках с желтизной. Волосы собраны в пучок, отчего нос стал заострившимся и каким-то неживым, бутафорским.

Кружка, которую она держала перед собой, мелко и часто вздрагивала. Заметив это, сосед осторожно взял кружку у нее из пальцев и поставил на стол.

– Садись, Максим, и ты, пацан, тоже! Вон там стулья, тащите сюда! И чего? Может, яичницу разжарить? Небось вы не завтракавши.

– А чаю можно?

– Да сколько угодно! Давай, пацан, вон канистра, а там, на кухне, чайник. Наливай и ставь!

Федя кинулся выполнять приказание, обрадовался, что можно больше не таращиться на Лялю и не осведомляться, как ее здоровье.