Шекспир мне друг, но истина дороже

Рассказывайте, как вы жили после… убийства Верховенцева. И после того, как от вас ушел Земсков. Что делали, куда ходили, с кем разговаривали. Может, к вам приходил кто-то из театра?..

– Так он и приходил, Земсков этот, – буркнул сосед. – Вещи забирал, да, Ляль?.. Я его с крыльца спихнул, он больше и не приходил.

– Я… не знаю, Максим… Все было как всегда. Из театра домой, утром опять в театр. Ну, пьесу читали, вы знаете. Ключи эти проклятые в чашке нашли. Господи, стыд какой… Но я правда не знаю, как они туда попали!.. Я ключей не брала и денег из сейфа не брала…

Федя хотел что-то сказать, сунулся было, но промолчал.

– Письмо потерялось, – помолчав, добавила Ляля. – Я его долго писала. А потом оно потерялось.

– Какое письмо?

Она посмотрела на Озерова несчастными глазами.

– Я Ромке написала письмо, – сказала она, и красные пятна залили виски и лоб. Говорить ей было трудно и стыдно. – Ну, чтобы он… не уходил. То есть чтоб вернулся. А то я… погибну. Я его на работе писала, в театре. А потом не нашла.

– Письмо… в виде письма? – уточнил Озеров. – То есть вы писали не на компьютере, а ручкой на бумаге, да?

Ляля кивнула.

Атаманов шумно, как лошадь, выдохнул.

– А больше из театра к вам никто не приходил? – все-таки встрял Федя. – Ну, кроме Романа?

Ляля отрицательно покачала головой.

– И сумка куда-то делась, – добавила она, шмыгая носом. – Моя сумка, с которой я на работу хожу. В ней кошелек, бумажки разные. Пропуск в театр, у нас иногда проверяют, как на дядю Васю бдительный стих найдет. Мы с Егором ходили в мой дом, хотели забрать, а ее нет.

Озеров задумался.

– А где она обычно стоит?

– В прихожей на тумбочке.

Я утром беру, когда на работу ухожу, а вечером обратно ставлю. И ее нет. Может, сгорела?..

– В прихожей не горело.

– Ну чего яичницу-то? – спросил Егор. – Разжарить?

– Сейчас, – быстро выпалил Федя, тараща шоколадные глаза. – Яичницу – отлично, яичница – просто прелесть что такое. Георгий Алексеевич, вы жарьте, а я сию минуту!..

Он напялил куртку и выскочил за дверь. Озеров посмотрел ему вслед.

– А вы сами… собирали вещи Романа, Ляля?

Она закрыла лицо руками, но спохватилась и положила ладони на колени.

– Он сказал, что хочет есть.

Я думала, он вернулся, ко мне вернулся, а потом оказалось, что пришел за вещами. Я из кухни вышла, а Ромка уже… с пакетом…

Тут вдруг в окно постучали, и они все трое разом оглянулись. За стеклом маячил Величковский в войлочной шапке «Пар всему голова».

– Максим Викторович, можно вас на минуточку? – приглушенно прокричал Федя из-за стекла, козырьком приставив ладонь к шапке.

– Я сейчас.

На улице было белым-бело, тонкая снежная пыль висела между деревьями, и небо казалось высоким, ледяным.