Шекспир мне друг, но истина дороже

– Так почему вас интересует Виталий Васильевич? И как именно интересует? Как режиссер? Или как… персонаж?

– Пожалуй, как персонаж, – сказал Федя, решив быть откровенным. – Кто и за что его отравил, вот что меня интересует! Вы извините, конечно, если я слишком…

– Ничего, – перебила Лариса. – Это даже хорошо, что вы так циничны.

Федя Величковский, искренне считавший себя фрондером и циником, немного обиделся. Нет, сам себя он мог именовать как угодно, но чтоб другие, посторонние!..

– Да, – произнесла Лариса, помолчав. Положила ложку и стала смотреть в окно.

 – Этот отравитель, кем бы он ни был, оказал мне услугу. Да еще какую!..

Федя перестал жевать.

– Виталий всерьез собирался разводиться, – продолжала Лариса задумчиво. – Можете себе представить? Мы прожили вместе двадцать лет, и вот он решил, что – пора! Или это не он решил, а она?.. А у него уже не было сил сопротивляться?..

Федя с усилием проглотил кусок.

– Кто она? – спросил он и прочистил горло.

– Если бы мы развелись, ничего этого не осталось бы, – она огляделась по сторонам, посмотрела на стены, картины и комоды – с любовью.

 – Нет, он не выкинул бы меня на улицу, конечно, все же я верой и правдой служила ему много лет, хотя… Хотя, может, и выкинул бы.

– Так кто эта «она», Лариса Николаевна?

– Бросьте, не может быть, чтобы вам не рассказали! Это рассказывают в первую очередь и всем!

Федя Величковский вдруг рассердился.

– Мне никто ничего не рассказывал, а я не спрашивал. Вы первый человек, с которым я разговариваю о… Верховенцеве.

– Его настоящая фамилия Бочкин. Правда, смешная?

– Очень, – подтвердил Федя.

– Что это? Вы злитесь?

– Нет.

…Она, эта загадочная вдова, не виновата в том, что ему до смерти хочется домой! Вот прямо сию минуту – перенестись из «адвокатской квартиры» в родительскую, и чтобы был вечер, и все дома, и чтоб мама доставала из духовки лимонный пирог, самый Федин любимый, а отец чтоб ей мешал, искренне уверенный, что помогает, а она бы говорила: «Я сейчас все уроню!», а он бы отвечал: «Давай лучше я, ты обожжешься!» И чтобы непонятными словами они говорили друг с другом о работе, а сыновья уважительно пережидали, когда они договорят, чтобы вступить со своими новостями – сыновья знали: когда родители говорят о работе, им нельзя мешать, и приставать нельзя! И брат чтоб качался на стуле туда-сюда, и отец время от времени замечал ему рассеянно: «Смотри, навернешься, я тебя зашивать не буду!» Феде Величковскому, двадцати четырех лет от роду, никогда в голову не приходило, что у отца где-то на стороне может быть какая-то «она» и что он может выселить мать из квартиры, чтобы зажить новой, отдельной жизнью без нее, без брата и без него, Феди!.

.