Моя по умолчанию

Это при том, что съемки, на которые я подписалась, отложили на неопределенное время, и на текущий момент я занята лишь в театре и делами Фонда."

"– Ой, смотри! Мам, смотри, он садится! – кричит Егор.

Его «мама» – самое лучшее, что я когда-либо слышала. Без шуток. Когда он спросил, можно ли называть меня так, я, конечно, сдержалась, но потом два часа рыдала у Астахова на плече. А тот нервно дергался, не зная, как меня успокоить, и пугал тем, что если я не перестану лить слезы, у меня пропадет молоко.

Резко подскакиваю с шезлонга. То ли от этого стремительного движения, то ли от солнца, голова идет кругом. Я зажмуриваюсь на секунду, чтобы прекратить это кружение, а когда открываю глаза, Ванька уже не в своей корзинке, а в руках отца.

– Это кто у нас такой молодец?! Иван Георгиевич?

Иван Георгиевич хохочет и пускает слюни. У Ивана Георгиевича вот-вот вылезут зубы. Жорка утыкается малому в живот и вертит головой, как пес, делает «б-р-р-р-р». И снова у меня глаза на мокром месте. От этого тихого-громкого счастья. Натягиваю на нос солнцезащитные очки, спускаю ноги на недавно подстриженный газон, немного пожухший в преддверии осени, и иду к ним.

– Есть хотите? – у нас первый выходной за бог его знает сколько времени. Я его зубами выгрызла, отчетливо понимая, что мой муж не в восторге от моего графика. Нет, к счастью, мы больше не ругаемся из-за занятости. И всеми силами пытаемся проводить больше времени вместе. Но с таким ритмом жизни на семейные посиделки и разговоры нас банально не хватает. Астахов это, конечно, замечает. И злится. Я знаю, что злится. Хотя и сдерживает себя. Но ведь я, успев довольно неплохо его изучить, вижу – и как он брови хмурит, и как порой мрачнеет лицом. А еще я знаю, научена жизнью, что с мужчинами так нельзя.

Как-то, желая немного выправить ситуацию, я сбагрила Ваньку Нюте и попыталась устроить мужу романтик. Свечи-музыка-ужин-красивое белье. А в итоге… Я просто уснула, пока Астахов принимал душ.

Отказаться бы от всего вовсе! Но от одной этой мысли у меня в груди стынет. И тревожность от того, что я и так достаточно серьезно сбавила обороты, сковывает меня липким страхом. Нет, ужасом перед будущим. А что, если меня забудут? А что, если я никому не нужна? Оказалось, что когда ты долгие-долгие годы живешь работой, зрителем и ролями, не так-то просто уйти со сцены. Даже если чувствуешь, что это тебе в самом деле нужно. Даже если не навсегда. Даже если выгорел, кажется, в пепел, так что никаких сил не осталось. Невозможно… Нереально страшно… Остановиться.

– А что у нас на обед?

– Борщ с пампушками. Я сама приготовила.

Астахов удивленно приподнимает брови. Да знаю я. Знаю! Нужно чаще. Хотя бы раз в неделю что-то стряпать самой. Не полагаясь на домработницу.