Моя по умолчанию

Это ты во всем виноват, господи! Превратил меня в какого-то параноика»...

Серьезное обвинение. И несправедливое. Хотя бы потому, что Даная, в отличие от меня самого, правды все же не знает. Не знает именно потому, что я не хочу… не могу допустить, чтобы она испытывала тот же ужас, который испытываю я с тех пор, как узнал, что ее заказали. Как я это выяснял, каких людей задействовал, какие связи и где – отдельная история. Да и вовсе это не главное. Лучше спросите, чего мне стоит день за днем ее отпускать?! Понимая, что ей грозит. Чего мне, мать его, это стоит!

Сигарета шипит. Дым выедает глаза. Чертыхаюсь и, пока это не поздно, устремляюсь вслед за женой.

Сколько мы так гуляем? А хрен его знает. Я ухожу, лишь когда Даная жестом подзывает одного из приставленных к ней парней и просит подогнать машину. Мы же возвращаемся домой вместе с Максом. Получается чуточку раньше. Как раз успеваем к кормежке Ивана. Отпускаю няню. Беру сына на руки. И пока тот сосет бутылку, сладко причмокивая губками и жадно рыча, хожу из угла в угол. Маленькое тельце в руках, его сладкий младенческий аромат успокаивают меня получше всяких лекарств. Пока все хорошо. А Даная… ничего, успокоится. Когда-нибудь и это пройдет.

– Расскажи жене все, как есть, – рекомендует Макс.

– С ума сошел? Она и так запугана.

– Да, но тебе не кажется, что пока ее в большей мере пугает именно неизвестность?"

"– То есть лучше пусть ее пугает имя заказчика? Ты об этом? – я невольно повышаю тон. Только-только прикорнувший Ванька недовольно хмурит темные брови. Нет, в отличие от Егора, он похож на меня весьма отдаленно. Скорее, Иван взял больше от матери. Но когда малец вот так недовольно хмурится – я вижу в нем себя гораздо отчетливее.

– Вырастешь девкам на погибель… – трусь лицом о мягкие, как пух, волосики. Да так и замираю, потому что из коридора доносится звук открывающейся двери.

– Ты уже его покормил?

– Да. Это проблема?

Даная проходится пальцами по груди. Как и обещала, она кормит грудью. Полгода по-честному, без прикорма.

– Вроде бы нет, – она подходит к нам, осторожно целует сына в щечку. – Я тогда спать. Уложишь его? Я что-то сегодня совсем без сил.

– Да, конечно. Иди.

На все про все уходит минут пятнадцать. К моменту, когда я возвращаюсь в спальню, Даная уже лежит в постели. Укладываюсь рядом. Не могу… Недосказанность связывает кишки узлами. Тянусь к ней, а она каменеет. Желание скрутить ее и оттрахать, указав на место… одно единственное место, которое отведено ей в этом мире – не в кадре, и не на сцене, а, мать его, подо мной, сильно. Но еще сильнее ужас от того, какие в моей голове рождаются мысли. Я не знаю, оправдывает ли их любовь. Или лютый страх потерять, что мне дышать не дает полной грудью.

Говорю себе, что утро вечера мудренее.