Свой с чужим лицом

Свирепых морозов, как в начале декабря, уже не было, зима сбавила обороты. Но даже хорошо утепленные бойцы на голом снегу испытывали неудобства, ворочались, кряхтели. Кто-то отполз подальше за деревья, растирал отмороженные конечности.

– Костер бы развести, – пробурчал какой-то мечтатель. – Ушицу на рогатинах подвесить, водочки, опять же, грамм по сто.

– А чего мелочиться? – проговорил его товарищ. – Давай по двести.

– Точно, – обрадовался боец. – Давай по двести. А как пройдет, опять нальем.

В особняке периодически кто-то кричал, оттуда доносился подозрительный шум.

– Машина сломана, герр гауптман! – разобрал Глеб слова какого-то невысокого чина. – Ее вчера во двор загнали, чтобы отремонтировать, но не хватает запчастей.

– Ремонтируйте, Шпигель! – распорядился офицер. – Сделайте все возможное!

Этот диалог насторожил Шубина.

«Значит, во дворе у сотрудников абвера имеется еще одна машина. Сломана – это хорошо, но новость не из приятных. Надо бы усилить центральное направление», – подумал он.

Первая попытка вырваться из здания была предпринята немцами в три часа ночи. Распахнулась входная дверь, с крыльца скатились несколько солдат.

Даже в полумраке было видно, как бледность расползалась по их лицам. Двое спрыгнули с крыльца, лавируя между телами ранее павших товарищей, дружно метнули гранаты. Пока они летели, одного сразила автоматная очередь, другой сам запнулся, покатился по утоптанному снегу, надрывая глотку. Ему не повезло, он повредил ногу."

"Гранаты взорвались с недолетом, но на то и делался расчет. Еще двое солдат вермахта пробежали дополнительные метров десять. Один из них успел швырнуть гранату. Вторая взорвалась под ногами у его напарника, после того как пуля попала ему в плечо.

Уцелевший солдат пустился наутек, перепрыгнул через мертвеца и залег за ним. Тело кромсали пули, солдат скорчился за ним, орал от страха. Но долг был выше каких-то человеческих проявлений. Он высунул ствол и вел огонь, пока озлобленные красноармейцы его не пристрелили.

В дверном проеме показались два офицера, оба тоже с автоматами, стали палить куда ни попадя. Один бездумно выпрыгнул на крыльцо, опустошал магазин, вытянув руки на всю длину, словно боялся, что автомат сейчас взорвется.

Он был молод, носил погоны обер-лейтенанта.

Далеко этот вояка не ушел. Пуля перебила ему колено, он выронил автомат и сверзился с крыльца. Потемнел от крови снег рядом с его телом.

Красноармейцы растерялись, прекратили стрельбу. Приказ брать офицеров живыми никто не отменял. Раненый обер-лейтенант извивался под крыльцом, надрывал осипшее горло.

В проеме обозначились еще двое. Они стреляли, но на верную смерть не лезли, поняли, что попытка прорыва провалилась.

Красноармейцы на огонь не отвечали.