Свой с чужим лицом
Декабрь 1941 года. Красная Армия отбросила немцев от Москвы. Но упорные бои продолжаются по всему фронту. Группе разведчиков лейтенанта Глеба Шубина приказано уничтожить штаб германской разведки. Однако нескольким офицерам абвера все же удается спастись. Среди них – бывший советский полковник Амосов, добровольно сдавшийся в плен фашистам, за которым давно охотится наша контрразведка. Спустя некоторое время Шубин оказывается в партизанском отряде, в расположение которого незадолго до этого вышли трое неизвестных. Опытный разведчик подозревает, что один из них – переодетый предатель Амосов. Остается только выяснить, кто именно…
У Барковского, стоявшего рядом, непроизвольно расправились плечи, загорелись глаза.
– Так это женщина? – осведомился Шубин.
– Думаешь, мы не знаем? – заявил Мишка. – Антонина Старостина, драгоценная наша.
– Сам ты драгоценный! – сердито проговорила особа лет двадцати с большими карими глазами и маленьким носом. – Не слушайте его, товарищ. Мишка всегда всякую чушь несет и не краснеет. Антониной меня звать. До войны я в Худякове жила, учетчицей работала в колхозном управлении. – Девушка с интересом посмотрела на Глеба.
Насторожился и стал мрачнее тучи Ленька Пастухов.
Пастухов явно начал нервничать. Он перестал поглядывать на лейтенанта, переключился на рослого разведчика.
– Барковский, какого черта? – спохватился Глеб. – А ну, бегом за рацией! Быстро! Где ты ее оставил?
– Вот голова садовая! – Парень хлопнул себя по лбу. – Забыл, товарищ лейтенант, память девичья, а тут еще такое.
– Уходить надо, Михаил, – сказал Шубин. – Немцы резину тянуть не будут, скоро подъедут сюда.
– Тихона еще нет, – бросил кто-то. – Надо подождать.
Люди настороженно озирались. В избах не замечалось никаких признаков жизни. Занавески в окнах были плотно задернуты. Граждане в своем уме из домов не выходили. Не важно, какую идеологию проповедовали вооруженные лица, занявшие деревню. Помалкивали даже собаки. Улица в оба конца была пуста.
Слева донесся шум. Рослый партизан в распахнутом коротком пальто вытолкнул из переулка ту самую Веру, якобы племянницу фальшивого Порфирия Савельевича. Партизаны одобрительно загудели.
«А ведь это она нас сдала», – подумал Шубин.
Верка вырвалась, хотела сбежать, но партизан – видимо, это и был Тихон – сделал подсечку, и девчонка с криком покатилась в водосточную канаву. Тихон не поленился, спустился за ней, поволок за шиворот на дорогу. Барышня визжала, брыкалась. Упал с головы платок, и волосы с рыжим отливом рассыпались по плечам.
Партизаны молчали. Никому из них не пришло в голову, что с женщинами надо обращаться как-то иначе. Разведчики тоже ничего не говорили, помнили про свой устав и чужой монастырь.
Тихон бросил брыкающуюся гадину под ноги Верещагину. Тот поморщился, не оценил подарок.
– Поймал суку, – отдуваясь, сказал Тихон. – К бабе Мане на огород забежала, отсидеться хотела. Увидела меня, бегом на крыльцо и давай в дверь колотиться. А баба Маня не дура, не стала ей открывать. В общем, делайте с этой мерзавкой, что хотите.
