Свой с чужим лицом

Я свои руки пачкать об нее не стану.

– Тварь, – процедил Ленька Пастухов. – Нормальная девка была, в комсомоле состояла. Ходили слухи, что отца у нее раскулачили, так она всячески отнекивалась, дескать, ничего не знаю, мать от него еще в тридцатые отреклась. Антонина, ты же с ней в одном классе училась да?

– Было дело. – У Антонины побелели щеки, но отнюдь не от мороза. – Подружками мы не были, но и не ссорились. Скажи, Верка? На субботники вместе ходили, повышенные соцобязательства брали. Как же вышло так? Все люди как люди, а ты, когда немцы пришли, всю комсомольскую организацию с потрохами выдала, а когда их на расстрел повели, еще и кривлялась, обещала станцевать на косточках.

– Дурой я была, – провыла Верка. – Пощадите, искуплю все. – Девушка сидела на дороге, размазывала слезы по щекам грязными кулаками."

"Ее вина была настолько явной, что сказать в свою защиту ей было нечего. Она умоляла не убивать, шептала, что исправится, когда Мишка Верещагин поднял автомат, подползла к нему на коленях, стала хватать за ноги. Люди брезгливо отворачивались.

Мишка сплюнул, отвел ствол и забросил автомат за спину.

– Ладно, разбирайтесь с ней сами, – сказал он и отвернулся.

Верка приободрилась, стала что-то частить, помогая себе мимикой. Партизаны ее не слушали. Стрелять в эту бабу, изменившую Родине, никто не хотел. Оно и понятно. Будет потом являться по ночам, взвоешь от такой жизни.

Антонина угрюмо посмотрела на своих товарищей, достала из-за пазухи револьвер, взвела курок.

– Подожди, ты что? – прохрипела Верка. – Тонечка, мы же с тобой за одной партой сидели, вместе в комсомол вступали.

Выстрел опрокинул гадину. Она повалилась навзничь с распахнутыми глазами.

Атонина сплюнула, сунула «наган» обратно и пробормотала:

– Эх, мужчины. Тут работы-то на три секунды.

Люди неловко переминались. У Шубина возникло ощущение, что здесь собрались парни, в недавнем прошлом не возражающие приударить за Веркой. Теперь им было стыдно за это.

– Других полицаев в деревне не осталось? – спросил Шубин.

Молчание становилось неприличным.

– Не думаю, – ответил Верещагин. – Если и остались, то попрятались в норы.

– Смотри-ка, это ведь Пантелей Жлобин, – сказал Тихон, носком сапога перевернув ближайшее тело.

 – Подох наконец-то. Старший он у них был, – объяснил боец Глебу. – Глава волостного отдела вспомогательной полиции. Так, кажется, себя называл. До войны автобазой в Бурмихе заведовал, армию отслужил в начале тридцатых. Положительной фигурой считался, да только в партию все никак не вступал, отнекивался, говорил, что не готов. Теперь понятно, почему так было. Этот гад готовился чистеньким на поклон к хозяевам прийти. Эх, до старосты бы еще добежать, – размечтался партизан, – Сказать ему пару ласковых.