Камея из Ватикана

Он говорит, что глупо тратить время на непорядочных!

– Гениальная мысль! – восхитился Федор Петрович. – И какая новая! А что он говорит, как отличить тех от других?

– Пф-ф-ф! – фыркнула Тонечка. – Это очень просто.

– Правда?

Она кивнула.

– В нашем с вами возрасте, – сказала она назидательно, – это становится понятно очень быстро. Почти сразу!

…Тут она вспомнила о своих мечтах, чтобы Саша Шумакова оказалась «хорошей», и устыдилась собственного назидательного тона.

– Нет, правда, – сказала она Федору. – Я стараюсь находиться вокруг приятных людей. И мне это удается.

– Вы… я забыл, как это называется… А! Вы психотерапевт?

– В некотором роде, – согласилась Тонечка. – Я сценаристка. Пишу сценарии.

– Хорошие? – тут же спросил Федор Петрович. – Или вы сладкоголосая птица юности?

– Ну, – сказала Тонечка, все еще не сердясь. – Я вам так скажу. Теннеси Уильямс неплохой драматург.

Тут Федор Петрович спохватился.

– Я просто ничего не понимаю в такого рода деятельности, – он словно извинялся.

– А вы какого рода деятельностью занимаетесь?

– В основном физическим трудом.

– Вы… я забыла, как это называется… А! Вы бурлак?

Он вдруг остановился посреди улицы и захохотал.

Громко и с удовольствием, как хохотал, когда обнаружил, что запер их с Сашей в своих владениях.

– Один – ноль, – сказал он. – С вами правда приятно разговаривать, Тоня.

Тонечку вдруг осенило:

– Слушайте! Вполне возможно, что мы зря сюда притащились! Сейчас службы все запрещены, храм закрыт. А где живет отец Илларион, я не знаю.

Они подошли к широкому, как меловая гора, приземистому, как княжьи палаты, широкому, как кольчуга тверича, храму.

Федор потрогал монументальную стену.

Рука у него была загорелая, ногти острижены очень коротко, как у врача.

– Вроде бы открыто.

Он толкнул дверь, и она нехотя подалась – все как в тот раз, когда они приходили сюда с Сашей.

Тонечка первая, Федор Петрович следом, они зашли в сумеречный прохладный притвор, где оконца были словно из слюды, и потом дальше, в храм.

Здесь стояла тишина, горели лампады, разноцветный свет лился в высокие стрельчатые окна.

– Вот, – прошептала Тонечка, словно храм имел к ней непосредственное отношение и она имела право гордиться им и любить его.

 – Видите, какая красота? Я вам говорила!

И позвала негромко:

– Отец Илларион!

По-прежнему в храме звенела тишина, и, кажется, было слышно, как потрескивают перед ликами одинокие свечи.

– Отец Илларион, вы здесь?..

Тонечка оглянулась на Федора Петровича. Тот стоял, закинув голову, и рассматривал фрески и роспись купола.

Она забеспокоилась.

…А что, если?.. Если опять случилась беда? Храм открыт, значит, священник где-то здесь, но почему он не отвечает?!

– Отец Илларион! – почти закричала она.