Нежность в хрустальных туфельках

Именно так: раз за разом, чтобы его башка откидывалась на слабой шее, как маленькая боксерская груша. Его нос в хлам, челюсть тоже. Да и улыбаться скоту в ближайшее время вряд и захочется.

Потом беру за шиворот и окунаю в рожу в сугроб.

Варя сзади и смотрит на меня такими глазами, будто моей жизни что-то угрожает. Но, слава богу, даже не пытается вступится за это дерьмо, и просто ждет, когда я научу его обходить нас десятой дорогой.

— Иди в дом, — говорю твердо, четко и спокойно. — Тебе здесь не на что смотреть.

И очень надеюсь, что она понимает мой взгляд: «Со мной все будет хорошо».

Колючка подбирается и быстро скрывается в подъезде, а я смотрю, как мудак копошится в подтаявшем от его крови и соплей снегу. Достаю сигарету, закуриваю, впервые чувству себя настолько классно от того, что мои кулаки, наконец, сделала хорошее дело: отучили одного пидора трогать беспомощных женщин.

Он все же встает, хоть шатается, словно тряпичная кукла. Щелкаю пальцами у мудака перед носом и скалюсь, потому что он шарахается в сторону. И… бля… он обоссался.

— Ты… — говорит уже очень отчетливо шепелявя, но так и не заканчивает речь."

"— Увижу тебя возле нее еще раз — убью, — повторяю свою недавнюю угрозу. Достаю телефон и пока чмо приходит в себя, делаю минутную запись его попыток понять, что это за мокрое пятно у него в паху. Потом выразительно трясу телефоном. — Станешь у меня звездой ютуба на радость всем своим дружкам. Тебя свои же и опустят.

Мудак даже размахивает клешнями, но на этот раз я пинком отправляю его жопой в снег.

— А теперь пошел на хуй, или я передумаю избавлять тебя от мошонки, чтобы такое говно не размножалось.

Он выбирается из грязного снега и, шатаясь, сваливает.

Он никому и ничего не скажет, потому что его, взрослого мужика, побил восемнадцатилетний пацан, которого он даже ни разу не двинул в ответ. И потому что он обоссался от страха. Ну и еще потому, что такие «воины» сильны только с теми, кто не может дать сдачи.

Когда проспится, подумает и осознает, вероятно, поймет, что я сделал ему королевский подарок под елку, не сломав заодно парочку ребер, руки, ноги и натянув очко на глаза.

Глава пятьдесят седьмая: Даня

Я захожу в дом и застаю Варю нервно расхаживающей по прихожей прямо в пальто.

Она срывается на звук двери, бросается ко мне и обнимает так крепко, что у меня сбивается дыхание. У меня руки в крови и я не хочу ее испачкать, поэтому просто придавливаю локти к ее бокам и шепчу в макушку:

— Детка, ты что, плакать придумала?

Она мотает головой, но при этом судорожно вздыхает и нервно поднимает, и опускает плечи. Я стою на месте и разрешаю ей выплакаться.