Пленница

с некоторой долей вероятности... если я смогу это сделать, сейчас, в эту минуту, я пойму что-то важное, новое. Узнаю. Почувствую?

И мне захотелось это сделать. Вдруг остро, до трясучки и покалывания кончиков пальцев. Я была сыта по горло неопределенностью и страхом, мне нужна была откровенность! Я ощутила себя смелой, рисковой, готовой к честному разговору и взрослым ответам. Шесть лет назад Алтай просто помог, попросив взамен не плюшки, а анонимность. Помог без условий, долгов и многоточий, ни разу не напомнил о себе, не ткнул носом, не посмеялся. И сейчас, спустя столько времени, господи, он даже пальцем меня не тронул. И это что-то должно значить, черт возьми, или я ни хрена не понимаю в этой жизни.

Целый миг я решалась. Кровь кипела в венах, сердце колотилось как перед экзаменом. Между нами звенело напряжение, я хотела спросить, что оно значит. Возможно, у Алтая были ответы. А может, я себе все придумала?

Но у меня снова не получилось поднять глаза.

Его присутствие давило ледяной глыбой, слухи о нем, как и послужной список, ставили крест на любой симпатии. Я чувствовала на языке соль моря, думала о том, что Алтай, возможно, смотрел записи, где я полуголая. В горле было слишком сухо, чтобы произнести даже звук. И я растерялась.

Алтай как будто подождал немного, потом произнес:

- Туда и обратно. Не светись.

- Спасибо! - хрипло выкрикнула я и, не поднимая глаз, посеменила в сторону холма, на котором расположен отель.

Добравшись до вершины, оглянулась: Алтай не смотрел в мою сторону, не провожал глазами. Продолжал меланхолично прогуливаться вдоль берега. Кира выплескивала дурь, бешеным галопом наматывая круги вокруг хозяина.

Я не знаю, изучил ли Алтай записи с камер, но почему-то от мысли, что да, отчаянно пекло в груди. Странно. Дико. Детская робость перед ним как будто стала чем-то большим, и чем именно — я не могла разобраться. Я просто пришла к выводу, что поход в церковь — лучшая на сегодня идея.

***

Надя по пустой ровной дороге движется на второй передаче, а я проверяю сообщения в телефоне.

Девчонки из кофейни сообщают, что скучают по мне, и, несмотря на молчание, ждут возвращения. Шлют веселые селфи, и смотрю на родные лица и быстро тру нос, который начинает щипать.

Чат с подружками из универа ломится от непрочитанных сообщений. Я умираю от любопытства узнать, что там — мы каждое утро начинали с переписки, - но делаю усилие и перемещаю его в архив. Как странно — была жизнь, и нет ее.

От сумы и тюрьмы не зарекайся. Тюрьма. Боже... Дрожь прокатывается по телу. Наша жизнь так хрупка, тоньше лишь — планы на будущее.

Свежие сообщения от папы тоже не спешу открывать, а когда делаю это - ощущаю острый виток раздражения.