Птицы небесные. 1-2 части

На Рождество и Пасху нам выдавали праздничные деньги в конвертах. С этими «подарками» я не знал что делать. Суммы были небольшими, но мы дорожили вниманием старшего монаха к нашим трудам за «ящиком». Понемногу я раздавал деньги бедным, чьи лица привлекали меня своей честностью.

Кроме отца Кирилла в Лавре исповедью занимались и другие монахи, люди тянулись к ним, привлекаемые их большим жизненным опытом и готовностью разделить чужую беду. Но особенно тяжело приходилось молодым иеромонахам, которых тоже ставили принимать исповеди от безчисленных паломников.

Я видел, какими светлыми они шли после братского молебна у преподобного на это послушание, и с какими усталыми опустошенными лицами выходили с исповеди, явно разрушавшими их молодые неиспорченные души. За некоторыми молодыми священниками выстраивались очереди девушек, и многие из таких исповедниц караулили своих духовников у проходной монастыря. К чести лаврского монашества при мне не было случая, чтобы кто-то из монахов оставил Лавру и женился. На сильную усталость и нервное напряжение исповедей жаловался мой друг, иеромонах Пимен, советуя мне как можно меньше интересоваться ходившими по рукам подробными списками грехов для кающихся:

— Такое узнаешь, чего никогда и не знал! — сокрушался он, качая головой.

 — Для какой цели их кто-то написал, не понимаю! Такая мерзость…

Постоянно слыша со всех сторон наиболее часто звучащее в проповедях и наставлениях отцов Лавры слово «смирение», будучи послушником, я воспринимал его значение по-своему, перетолковывая смысл этого слова в связи с церковными должностями. Я считал что послушник, как новоначальный, только вступил на путь смирения и поэтому имеет его меньше всего.

Тот, кто обучился смирению, получает звание иеромонаха, тот же, кто имеет высокую степень смирения, удостаивается звания архимандрита, а самый смиренный — это, конечно, Патриарх. Соответственно своему пониманию, я с благоговением испрашивал благословение у каждого иеромонаха и архимандрита и чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

Теперь о любимых отцах, которые, вместе с моим старцем, навсегда запомнились мне. Один из них, русский богатырь, священник Селафиил, отсидевший в концлагерях двадцать пять лет как «враг народа» и снова вернувшийся в Лавру, поражал меня своим жизнелюбием и неиссякаемой добротой.

Я уже был взят в эконом-скую службу и мне приходилось в любую погоду, в дождь и в снег, решать строительные проблемы на территории Лавры. Часто на втором этаже двухэтажного корпуса, где жили самые уважаемые монахи, приоткрывалось окно и огромная ладонь подзывала меня.

— Что, батюшка? — спрашивал я, подняв голову, стоя под моросящим холодным дождем.