Мои

И неосмотрительно… Неужели, его не предупредили насчет нее? И насчет меня? Неужели, эта Валя, мать ее, заместитель главврача, не в курсе, кто такая Аня? Каким образом столько людей не знают, что мое трогать нельзя?

Где я потерял контроль?"

"— Тагир! Тагир! — Аня, уже понимая, что я не в себе и не тормозну сейчас, панически дергается в моих руках, уговаривает, пытаясь воззвать к разуму, — дети дома, Тагир! Ваня! Аленка! Войдут…

Последнее слово у нее получается уже со стоном.

Я ощущаю, как дрожит моя женщина, как подламываются у нее колени, и тут же, не теряя времени, подхватываю ее на руки и несу в спальню.

Потом я буду выяснять имена тех смертников, что решились поиграть со мной в такие тупые игры. И с Аней, нихрена мне не рассказывающей, что ее, оказывается, на работе щемят по-серьезному, тоже потом поговорю.

— Тагир, прекрати! — Аня приходит в себя, упирает ладони мне в грудь, тревожно оглядывается, боясь, что на пути нашем появится кого-то из детей. — Это не смешно, Тагир!

— Не смешно, — соглашаюсь я, пинком открывая дверь в мою спальню.

Глава 19

Моя квартира занимает весь семнадцатый этаж.

Дофига комнат, здоровенная терраса, можно целый взвод разместить, и люди даже встречаться друг с другом не будут.

Потому Аленку с няней Викой вижу уже только вечером, когда выхожу на террасу покурить и посмотреть на закат.

Аня спит, замученная нашим долгим “разговором”. Практически посреди процесса вырубилась.

А меня все еще кроет.

Не могу спокойно смотреть на нее, дышать рядом тяжело.

Слишком остро, дурманит.

Эта женщина — сплошной дурман, когда она рядом, мозги отключаются. И время эту реакцию вообще не сглаживают. Должно бы, но нет.

Словно в юности, когда ходячий тестостерон был, мозги закипали по поводу и без. Но и тогда помогал спорт, да и занятия были такие, что тестостерону находилось, куда сливаться.

А сейчас ведь ничего не помогает.

Кидаю взгляд на ее тонкую шею со следами моих губ и пальцев и шумно выдыхаю от очередного щемящего острого прилива возбуждения. Черт…

Подхватываю сигареты и выхожу на улицу.

— Папочка! — пищит с другого конца террасы моя дочь.

Поворачиваюсь, невольно расплываясь в улыбке.

Тоже странное ощущение. До сих пор странное.

Вспоминаю, как в самом начале, когда она только родилась, у меня с непривычки болели мышцы лица… Даже не сообразил сразу, что к чему.

Только потом, время спустя, укачивая Аленку на руках, случайно поймал свое отражение в зеркале, и замер, с удивлением изучая чуть дурноватую усмешку на совершенно неприспособленном к такому лице.

Тогда мне даже не по себе стало, слишком уж физиономия показалась дикой.

А дочери ничего, все заходило, все нравилось.

Она отвечала на мою усмешку, зеркалила, радостно раскрывая беззубый ротик.