Мои

— Круто! Все, я пошла!

Аленка, резкая, как все мелкие, уверенные в себе дети, выкручивается из моих рук и бежит обратно в другой конец террасы, там, где у нее устроена небольшая детская площадка.

— Лариса Михайловна сказала, что ужин через час, — говорит Вика.

— Да, хорошо.

Няня уходит к Аленке, а я облокачиваюсь на перила, закуриваю и смотрю на город задумчиво.

Где-то там, в этом скопище домов и людей, сидит тварь, которая угрожает моей семье. Не мне даже, к тому, что кто-то постоянно копает под меня, я уже давно привык. Это нормально в моем мире.

Но вот то, что этот неопознанный “кто-то” трогает моих…

Это заливает сердце мертвенным холодом.

Щурюсь на вечернюю дымку, словно в прицел.

Ну, где ты там, тварь?

Проявляйся уже.

Глава 20

— Смотри внимательней, Вань, — голос жены Каза, Маруси, доносится из игровой, — ничего не напрягает? Не цепляет глаз?

— Ну… — в голосе Ваньки задумчивость и легкая неуверенность, — тени, что ли?

— Умничка, — радуется Маруся, — смотри вот здесь, справа…

Я заглядываю в игровую, сейчас превращенную в мастерскую.

Маруся, стоя ко мне спиной и чуть склонившись над мольбертом, внимательно отслеживает, как Ванька что-то выводит карандашом на листе белой бумаги.

Чуть в стороне, сосредоточенно щурясь, сидит с палитрой Аленка. У нее — взрыв красок на холсте. Розовые, сиреневые, бирюзовые тона. Глаз радуется.

С другого края, специально подальше от Аленки, чтоб не было драки, расположился старший сын Каза, темноволосый, дико похожий на папашу Андрюха. Он быстро черкает в альбомном листе фломастерами.

И у самого окна, в тени дымчатой легкой занавески, в манежике лежит на животике дочь Каза, двухлетняя Софийка.

И тоже рисует! Растопыренными пальчиками. Правда, больше на себе и на манежике, чем на листе. Лист она рвет. Но прямо очень творчески у нее это получается, ничего не скажешь.

В мастерской, яркой, залитой солнечным светом и воздухом, нереально тепло и уютно. И все жутко заняты.

Я смотрю на детей, увлеченных процессом, на хрупкую женщину своего брата, с карандашом в темных кудрявых волосах, и словно оттаиваю душой. Повезло Казу. Впрочем, он всегда был на редкость везучим засранцем. Столько проблем вечно на свою задницу находил, никто из нас троих таким похвастаться не мог.

На лайте, на привычной только ему бесноватой безбашенной харизме.

У меня так никогда не получалось.

У меня все — через препятствия, которые проходишь тупо на нерве и зубовном скрипе.

И все, что я сейчас имею, отвоевано у судьбы в таких сражениях, что иногда кажется нереальным.

Эта теплая комната в моем доме — нереальная.

Дети, с солнечными бликами, запутавшимися в волосах, тоже нереальны.