Мои

А все потому, что пропалил, как мы с Аней из моей спальни выходили. И как я ее словил на пороге и жадно поцеловал, ловя последние, самые сладкие отголоски кайфа.

Такие сладкие, что чуть было обратно ее не утянул в постель. И утянул бы, но…

Но… Дети, цветы жизни. Цветочки…

Один ехидничает.

Вторая ноет.

Люблю их.

— Я там должна была быть звездочкой! — повышает градус нытья Аленка, — а теперь там Вика противная будет звездочкой! А я…

— А ты и так звездочка, — серьезно отвечает ей Ванька, и Аленка замирает, внимательно глядя на него.

И столько удивления и надежды в ее глазках, что меня торкает прямо.

— Правда? — тихонько спрашивает она Ваньку.

И тот солидно кивает.

— Самая красивая.

— Да? — Аленка невольным, чисто женским жестком проводит по косичкам.

— Да, — снова кивает Ванька, и в этот момент я им дико горжусь. Настоящий старший брат. Повезло моей дочери. И мне повезло с сыном.

Ловлю внимательно-восторженный взгляд Ани на Ваньке. И с женщиной мне тоже повезло. Я — вообще дико везучий, оказывается.

— Я думаю, что мы можем отправить Аленку на утренник, — словно со стороны, слышу я свой голос.

И задумываюсь, что это впервые, наверно, когда эмоции шагнули вперед разума.

Потому что мозгом понимаю, нельзя Аленку из дома выпускать, она — самое слабое мое звено.

Если захотят ударить так, чтоб сразу насмерть, то именно по ней.

И в то же время…

Алена — девочка. У нее — детство. И сейчас я, своими проблемами, из-за которых введены ограничения, лишаю ее детства.

Так же, как меня лишили когда-то.

Так же, как у Ваньки моего не было значимой части детства.

И вот теперь Аленка.

Нет уж!

Никакие твари моего ребенка не лишат праздника! В конце концов, а не охренели ли они?

Совсем потеряли нюх и память!

Надо восстанавливать!

Мероприятия проводить терапевтические.

Мои кровожадные размышления прерывает восторженный визг Аленки.

— Папочка, папочка, ты самый лучший! — пищит она, спрыгивая со стула и кидаясь мне на шею.

Подхватываю ее, сажаю к себе на коленки, таю от мягких прикосновений нежных детских губ к своей дубленой коже.

Ее не всякий удар пробьет, а эти поцелуйчики — навылет!"

"И обнимашки эти, и слова “папочка, папочка”.

Милота страшная. Убойная сила.

Ванька, откинувшись на стуле, тихо ржет над выражением моей морды, Аня мягко улыбается. Так нежно и мечтательно.

И я в полном, абсолютном кайфе.

В семье своей.

— Когда у тебя утренник?

— Эм-м-м…

— А пятницу, — подсказывает Аня, — в девять утра.

— А чего так рано?

— Потому что это утренник, Тагир.

Мне это вообще ничего не проясняет, но вопросов не задаю, чтоб не выглядеть еще большим дебилом, растекшимся по столешнице в малиновое желе.

— И, если она пойдет на утренник, значит, ей надо ходить в сад эти дни, Тагир.

— Это еще зачем?

— Они репетируют же.