Измена. Мой непрощённый (СИ)

— Сейчас приму душ и сделаю супчик, — оживляется Витя.

— Супчик? — в недоумении хмурюсь. Неужели, он будет готовить?"

"Но Витя встаёт, вынимает из ящичка пару пакетов лапши.

— Куриный, — кладёт их на стол, — С похмелья самое то!

Я смеюсь, прячу в ладонях лицо. На котором сегодня видна вся картина вчерашнего вечера…

Пока Витя моется, я выставляю посуду. Извлекаю супы из пакета. Ставлю чайник на газ. В буфете стеклянная дверца. А в ней замечаю своё отражение. Взбиваю причёску. Волнистые волосы лезут на лоб.

Вдруг вижу картинку. Сквозь толщу стекла её вид искажается. Она, прислонённой, стоит у стены. Я открываю буфет. Достаю её. Это не просто картинка, а фото. На нём двое взрослых и маленький сын. Они, сев на корточки, держат его. А он улыбается солнцу.

Белокурый мальчишка, на вид года три. У женщины локоны цвета соломы. Она хороша! И мужчина красив. Волевой подбородок и стрижка из русых волос. На обороте виднеется надпись. От времени стёрлась. Но можно прочесть:

«Танюше на долгую память».

Я собираюсь поставить обратно. Но Витя так тихо возник…

— Это редкое фото. Мы здесь втроём, — он мокрый ещё, с полотенцем в руках.

— Извини, — говорю, — Я увидела, и…

— Ничего, — улыбается Витя, — Обычно мы порознь. Папа вообще не любил фотографироваться. А тут удивительно, все получились.

— Красиво, — решаюсь сказать. И боюсь его ранить нечаянным словом.

Но Витя сам продолжает. В его голосе нет ни страданий, ни боли. Только печаль:

— У тёти забрал. Смотрю иногда, чтобы знать, какими они были.

Я кладу фотографию, будто это реликвия. Словно я прав не имею касаться её.

— Как жаль, что они так рано ушли.

— Нет, не жаль! — отзывается Витя, — Точнее, не жаль, что так рано.

Он садится, берёт фотографию в руки. Безболезненно, просто, глядит на неё. На себя. Будто делает так регулярно.

— Я думал об этом. Наверное, проще терять, если ты не знаешь, кого потерял. Может и лучше, что судьба забрала их так рано. Не дала мне узнать их получше.

Мне так хочется сделать хоть что-нибудь. Но любая эмоция будет казаться притворной. И поэтому я вспоминаю свой собственный опыт потери. Хочу разделить эту боль вместе с ним.

— Да, может и так. Когда папа умер, мне было уже 19. Я помню, как плакала мама. И помню, как плакала я.

Боль затопляет, и я продолжаю, сглотнув:

— Мы были близки. Он ждал появления внуков. И не дожил до рождения сына всего-ничего.

Ну, вот! Хотела утешить. А теперь утешают меня…

Вытираю слезу. Витя берёт меня за руку. Ладони его после душа ещё горячи.

— Он бы точно гордился им, — говорит о Давиде.

— Я думаю, да.

Мы молчим. И это приятно. Сидеть, взявшись за руки. Просто хранить тишину и возникшую хрупкость момента. Он так редко о них говорит! О родителях. Что любое его откровение ценно.