Невинная для Лютого

Глянула мельком на склонившихся над Лютым мрачных широкоплечих парней и всхлипнула: — За что? Вас Чех нанял? Я больше заплачу…

— Тише, девочка, тише, — положив пистолет, выставил ладони мужчина и опять страшно улыбнулся: — Я Макс, друг Алексея.

Поняла, что этот голос я и слышала в трубке и, зарыдав, стекла на пол. Сидя на коленях, смотрела, как уносят Лютого, не сопротивляясь, позволила Максу поднять себя на руки.

В коридоре страшно визжала женщина. Галину, что увела Лютого «поговорить», тащили двое. Она отчаянно сопротивлялась, но ничего не могла противопоставить двум мускулистым парням с суровыми лицами.

Заметив Макса, она рванулась так, что затрещал халат, в руках одного из сопровождающих остался рукав:

— Максик! Я не виновата! Это не я… Макс!

Но мужчина, нёсший меня на руках, даже не взглянул на неё, а второй из парней снова ухватил врачиху за руку, и её поволокли к выходу.

— Что?.. — больше не смогла и полслова произнести.

Но Макс понял. Он нахмурился и мрачно проворчал:

— Галка была сукой, сукой и осталась. Те смертники, что напали на тебя, крышевали эту больницу. Твари до смерти запугали врачей и их семьи.

Галка позвонила им и намекнула, что сейчас гостит залётная шалава… Э… Девушка, что залетела от богача. Мол, ты аборт пришла делать и бабла при тебе немеряно. А дальше сама понимаешь.

Я ничего не хотела понимать, уронила голову на плечо Макса и прикрыла глаза. Это не Чех и не Носов, уже облегчение. Мужчина внёс меня в большую светлую палату и уложил на одну из кушеток. На второй я заметила Лютого. Над ним колдовали врачи. Ко мне тоже подбежали люди в белых халатах.

Макс склонился над другом:

— Лёха. Это я… Не беспокойся ни о чём. Живи, дружище.

Я позабочусь, чтобы никто к вам не подобрался.

Глава 42. Ангел

— Надо покушать, — настаивала девушка с серьёзным выражением почти детского лица.

Она тыкала мне в лицо оловянной ложкой с чем-то протёртым, а меня едва не выворачивало.

— Достаточно, — отвернулась я. — Меня уже тошнит. Оставьте на столике. Я беременна, а не тяжело больна, и в состоянии сама поднять ложку.

Девушка, ворча, поставила тарелку и, обойдя кушетку, склонилась над Лютым. Уже третий день, как он то приходил в себя, то снова погружался в забытье. Во сне метался, стонал и звал Милу.

Голос его сочился горечью. У меня каждый раз сердце в груди замирало, и я запрещала себе даже думать о том, что он видит.

Нет! Мой папа этого не делал. Я точно знаю.

Медсестра вскрикнула и захрипела. Выпучив глаза, она схватилась за руку Лютого, сжавшего ей горло. Я чертыхнулась и закричала:

— А ну отпусти её, урод! Она три дня сутками вокруг тебя прыгала, и это благодарность?!

Лютый перевел на меня мутный взгляд, отпустил девушку и, прикрыв глаза, рухнул снова на подушку. Кровать отозвалась жутким скрипом.