Последняя из рода. Скованные судьбой.

Он не видел ни ее глаз, ни ее губ, лишь темноволосую макушку, но почувствовал, как все ее тело содрогнулось. Раз, другой, третий...

Руки сами собой начали поглаживать ее по плечам и волосам, убранным в длинную косу. Мамору, медленно переступая ногами, повернул их вдвоем так, что он оказался спиной к лагерю.

— Я не хочу... — услышал он ее осипший голос... — я не хочу всего этого...

— Я знаю, — сказал он тихо, почувствовав, как вспыхнула огнем метка, которой уже не было на его спине. — Я знаю.

Она права, осознал он так ясно, как никогда прежде. Император никогда не оставит ее в покое.

Никогда не оставит в покое его самого. Снегопад, который припорошил все дороги, сделав любые перемещения невероятно трудными, подарил им иллюзию нормальности.

В этом лагере они были словно в кольце, где время не имело власти. С одной стороны — величественный горный хребет и враг, поджидавший на каждом шагу. Необходимость противостоять ему, необходимость сражаться каждый день своей жизни. С другой — отрезанные пути сообщения. Дороги, по которым никто не мог к ним пробраться.

Прошло уже немало времени, но Мамору не знал, что происходило снаружи.

Их жизнь сузилась до этой точки в горах, но Талила была права.

Там, где-то снаружи, за пределами бескрайних гор с белоснежными шапками жил, дышал, ходил его младший брат. Император.

За их головы наверняка было назначено вознаграждение. Быть может, отправлена армия. Та, что еще осталась в столице. Та, что была созвана со всех уголков Империи...

Мамору заскрежетал зубами. Он слишком много времени провалялся в беспамятстве. Слишком многое упустил.

Охватившая Талилу истерика стала для него ушатом ледяной воды.

Они не могут оставаться здесь. Они не могут больше сражаться с Сёдзан, потому что.

.. потому что теперь их настоящий враг — его, ее — это вовсе не самураи из соседней страны. Он слишком сильно погряз во всем этом, и слова давней клятвы пустили в нем глубокие корни.

«Империя превыше всего»."

"Так сказал ему отец в день, когда поставил рабскую печать. И Мамору навсегда запомнил эти слова. Они были в него впечатаны. Он рос с ним на устах, он воевал, он терпел наказания брата, он делал то, что ему велели, он исполнял свой долг: перед страной, перед Императором, перед теми, кто его презирал, ненавидел и боялся.

Но больше нет.

Пока он мучительно размышлял, то не заметил, как затихли, а потом и вовсе прекратились всхлипы. Он опустил взгляд, почувствовав, что Талила дернулась в его руках. Ее лицо было белее свежевыпавшего снега.

— Я... — смущенно пробормотала она, и он удивился, что ее голос может звучать так робко, — я прошу прощения. Это... это больше не повторится... — сказала она, словно была всего лишь солдатом в его армии, а он — всего лишь полководцем.

— Ты права, — Мамору явно не собирался её отпускать.