Последняя из рода. Скованные судьбой.

Желание было почти непреодолимым, и даже то, что посланники и переговорщики считались неприкосновенными, не сдерживало Мамору.

В чем разница между советником Горо и госпожой Рин? Почему ее можно было убить, а его — нет?..

Мамору прошел мимо разожжённых костров, вокруг которых собрались его люди, прямо в шатер, и, помедлив, Талила направилась за ним. То, что случилось утром, казалось ей каким-то наваждением. Сном.

Она потеряла над собой контроль, расплакалась у него на руках — уже одно это заставляло кончики ушей пылать от стыда. Но после… Наверное, Мамору тоже собой не владел, ничем иным она не могла объяснить, что сделал он.

«Ты — величайшая драгоценность».

А губы до сих пор обжигал его поцелуй.

На который она ответила. Неумело, сквозь слезы и рыдания, но ответила.

И за это теперь ей было стыдно вдвойне.

Их прервал шум: полководец Осака вернулся с самураями, чтобы позаботиться об останках, привезенных советником Горо. Едва заслышав чужую поступь, Талила отпрыгнула от Мамору сразу на несколько шагов и принялась суетливыми движениями одновременно вытирать щеки и губы. Он же степенно поднялся на ноги, оправил куртку и встретил своего полководца спокойным взглядом."

"И время с той минуты ускорило ход. Пока часть самураев занималась погребальным костром, Мамору и Талила вместе с полководцами сидели над картой Империи. Промедление было дня них подобно смерти. После поступка советника Горо стал предельно понятен настрой Императора. Предателей он собирался уничтожить любой ценой. И любыми методами. Он уже разорил, а может, полностью разрушил родовое поместье Мамору. Вырезал всех, кто был ему дорог. Да еще и бросил их головы ему под ноги в насмешку.

И назидание.

Но главным для них было действовать с холодной головой. И не поддаваться эмоциям, которые в тот день у всех лились через край. Цена ошибки была слишком велика, чтобы ее допустить.

Но думать рационально и отстраненно могли не многие. Увиденное повлияло на всех, даже на умудренных жизнью воинов, которые на своем веку встречали всякое.

Но одно — разить врага на поле боя.

Совсем другое — напоказ отрубать головы старухам и служанкам. Это — пощёчина, это — оскорбление их всех.

Такие мысли крутились в уме Талилы, пока она торопливо шагала вслед Мамору по лагерю. Но, когда они оба вошли в шатер, все размышления куда-то испарились. Им на смену пришла звенящая, тревожная тишина.

Резкими, рваными движениями Мамору расстегивал пояс. Он швырнул — впервые! — ножны на футон и потянул воротник куртки, словно он его душил.

Застыв у полога, Талила молча за ним наблюдала, пока он круто не повернулся к ней лицом, и тогда она опустила взгляд в землю.

«Я — воин. Я — самурай, — напомнила она себе, тяжело сглотнув. — Не сопливая девчонка. Идет война, и я не стану...