Рябиновый мед. Августина

Просторная зала внизу, служившая прежде гостиной, была сплошь заставлена походными кроватями, на которых стонали, бредили, корчились от боли изувеченные мужики. В прежнем кабинете была устроена операционная, где уже несколько дней шла непрерывная работа. Ключница прошла мимо операционной и остановилась у офицерской палаты. Здесь лежал народ почище. Уж по крайней мере можно было надеяться, что здесь нет вшей.

— Вот. Барыня одеяла передала, — сказала она угрюмо раненому, лежавшему ближе к двери.

— Благодарствуйте, тетенька.

— Кому тетенька, а кому и Анисья Саввишна.

Она развернулась и шаркающей походкой направилась назад. В зале, где разместили новеньких и где невыносимо воняло кровью, потом, махоркой и грязными портянками, от одной койки к другой двигалась девушка в длинном темно-синем платье и в белом, как у монахини, платке сестры милосердия. Девушка наклонялась к раненым, поила их водой, меняла повязки, что-то поправляла, относила, приносила и вновь кружилась по палате от одного к другому.

— Тина! — позвала ее ключница. Девушка оглянулась, подошла.

— Чего ты, Саввишна?"

"— Снова барыня добро отдала.

Одеяла теплые. Ну пошто, скажи на милость, им наши одеяла? Поговорила бы ты, Тиночка, с барыней. Твое добро-то раздает.

— Не говори глупостей, Саввишна. Война ведь.

— Это теперь война. А потом? Ты об ребенке подумала?

— Ты иди, Саввишна. Некогда мне. Тяжелораненых полно привезли, не видишь?

— Вижу. Обратно до ночи с ними провозишься? Сама-то с ног падаешь, поди?

— Ничего.

Саввишна оказалась права — девушка освободилась только к ночи. С трудом передвигая ноги, приковыляла наверх.

Первым делом в пустующей холодной сняла с себя одежду, которая насквозь пропиталась запахами госпиталя. Здесь же стоял приготовленный Саввишной таз с водой. Вымылась, надела домашнее платье. Расчесала коротко подстриженные волосы, которые сразу же легли волной у щеки. В поставленном у стены, принесенном из бывшей гостиной зеркале она увидела свое похудевшее лицо с темными кругами у глаз.

«А мне идет», — невесело подумала она, разглядывая в зеркале свое новое, изменившееся за последний год отражение. Исчез смуглый румянец, придававший прежде ее лицу свежую живость, исчез и блеск ожидания в глазах.

Зато теперь, бледная и усталая, она приобрела некоторую утонченность, которой, как сама считала, прежде недоставало.

— Ну и зачем? — спросила она свое отражение. — Для кого?

Она сложила госпитальное обмундирование на стул — с тем чтобы утром вновь надеть его.

— Тина, иди же пить чай! — донеслось из столовой. Девушка вышла и увидела старушку в капоте, восседающую в своем кресле теперь у самовара.